— Чем глубже я погружаюсь в эту тему, тем больше удивляюсь, как сильно соль повлияла на историю мира и как цинично власти всех времен эксплуатировали соль, которая была жизненно необходима простым людям, не имевшим к ней доступа. Контрабанду соли когда-то карали смертью, как ни безумно это звучит. В конце восемнадцатого века монополия на соль во Франции стала одной из причин революции, то же самое произошло в Америке, когда американцы восстали против англичан. В Индии Ганди выступал против монополии на соль Британской империи во время своего долгого мирного марша в 1930 году, когда он и его последователи собирали соль из выпаренной морской воды, нарушая британские соляные законы. Когда Ганди арестовали, восстание в Индии вспыхнуло с новой силой, и Англия потеряла свою власть. Опять же из-за соли. И у соли есть особое значение в Библии.

Карл посмотрел на Розу.

— Извини, Роза, можешь повторить последнюю фразу? Я задумался о другом.

С какой стати ее лицо вдруг изменило цвет с кашеобразного на фиолетовый?

Карл поднял глаза на белую доску с тремя делами: 1988, 1998, 2002. Все они произошли довольно давно, поэтому человек или люди, совершившие убийства, не могли быть молодыми. Если они вообще еще живы. Самое старое дело, если оно было самым старым, насчитывало уже тридцать два года, так что преступнику, вероятно, было около шестидесяти или даже больше. Сколько лет должно быть человеку, чтобы совершить такое сложное преступление, как нападение на мастерскую? Двадцать, тридцать или сорок лет?

Кто-то постучал в дверной косяк, и все обернулись.

— Здравствуйте, — робко сказала женщина слегка хрипловатым голосом, снимая зеленую медицинскую маску. Блестящие черные волосы выбились из-под платка. Она выглядела отдохнувшей, а улыбка ее была искренней и теплой. Это была Марва, жена Ассада, полностью преобразившаяся с тех пор, как сидела в инвалидной коляске в мемориальной церкви кайзера Вильгельма в Берлине со взрывчаткой, способной уничтожить всё в радиусе ста метров.

— Марва, что ты здесь делаешь? — спросил Ассад, обнимая ее.

— О, здесь чудесно пахнет. — Она подмигнула мужу. Похоже, ризотто было ей знакомо. — Я только что зашла в кабинет к Маркусу. Мне хотелось, потому что ты говоришь, что благодаришь его за то, что он помог нам обрести себя.

Карл улыбнулся. Это было похоже на Ассада десять лет назад. Полно ошибок, но очаровательно.

Она повернулась к Карлу.

— И вам тоже, Карл. Это было давно, но вы даже не знаете… — Ее на мгновение захлестнули образы, пронесшиеся перед глазами. — Когда мы были в Берлине. Спасибо, Карл. Спасибо, спасибо, спасибо, — сказала она, как делала каждый раз, когда предоставлялась возможность.

Она набралась храбрости и обняла его так крепко, как только осмелилась.

— Спасибо всем вам. Вы такие умные, да!

Она пожала каждому руку, а Ассад смотрел на нее с нежностью, которая казалась почти физически ощутимой. Затем она обернулась и оглядела комнату.

— Я понимаю, почему тебе здесь нравится, Ассад. Здесь хорошо и просторно.

Она посмотрела на белую доску и прочитала записи. Это было немного необычно, но Карл предположил, что они свободно обсуждают работу, как и они с Моной.

Затем она перестала читать и стала серьезной.

— Что такое, Марва? — спросил Ассад.

Она указала на доску с выражением отвращения.

— Я не знаю, что случилось с Олегом Дудеком, но я слишком хорошо знаю эту дату.

— Я не понимаю. Двадцать восьмое апреля. А что с ним, Марва? — спросил Ассад.

Она повернулась к нему с удивлением.

— Но ты же знаешь. Это день рождения дьявола Саддама Хусейна!

— Тебя не удивило, как сильно Марву это задело, Ассад?

— Многие вещи задевают ее, Карл. Когда мы получаем письмо из властей, она сидит в углу спальни. Когда я прихожу домой очень поздно, она плачет. Когда Рония кричит или Нелла плачет, она всегда отстраняется от нас.

— Что говорит психолог по этому поводу?

— Он говорит, что станет лучше, но потребуется еще время. И, в каком-то смысле, я понимаю ее реакцию на эту дату, потому что мы все ненавидели Саддама Хусейна. Просто я не знал, что эта дата имеет к нему какое-то отношение.

Карл кивнул.

— Как продвигается работа с этими коробками, Ассад? Есть что-нибудь интересное?

— Если в этих письмах и есть угрозы, я их не нашел. Но я наткнулся на много таких. — Он протянул Карлу лист бумаги, и Карл прочитал:

Я видел тебя вчера по телевизору, и ты меня на мгновение завел. Я буду дома завтра в четыре. У тебя будет время заскочить? Целую[15].

— Что ж, мужчина был, безусловно, популярен. Это я ему охотно уступаю. Ты говоришь, их много. От кого они?

— От Паулины Расмуссен. Видишь, вверху. Вероятно, поэтому она не позволила тебе рыться в своих коробках, как думаешь?

— Эй, дай мне парочку, Ассад. Мне нужен перерыв. На сегодня с меня хватит соли, — сказала Роза.

Он поставил перед ней целую коробку и рассмеялся.

— Мы знаем, как звали новую девушку Палле Расмуссена? Есть письма и от нее? — спросил Карл.

Они оба уставились на него в недоумении.

Карл пересчитал коробки — всего шесть. Они обязательно что-нибудь найдут.

Каждый раз, когда Рагнхильд поднималась по первым ступеням мраморной лестницы в зеленоватую крапинку, в животе у нее возникало особое волнение. В мрачных комнатах этого особняка она впервые почувствовала, что жизнь может быть чем-то большим, чем рутина и мелочи. Когда она и другие женщины каждые несколько недель отчитывались о том, чем занимались, она испытывала волнение даже более сильное, чем влюбленность.

На этот раз Рагнхильд пережила несколько событий, которыми хотела поделиться с остальными. Это было тем, что двигало ею. Она училась в университете, у нее была хорошая работа и несколько поверхностных отношений. Но ничто не шло в сравнение с этой маленькой группой и тем, что они решили совершить.

— Добро пожаловать, Сара, Марфа и Руфь, — сказала Дебора, отодвигая стулья и указывая, где сесть.

Рагнхильд обожала имена, которые Дебора им дала, особенно свое. Руфь. Теперь они были сестрами, случайно нашедшими друг друга в общем деле, которое позволяло им быть именно теми женщинами, которыми они были. Свободными от ярлыков, личной информации и ожиданий.

И они были обречены обрушиться всем своим гневом на гнилое общество.

— Начнем с тебя, Руфь? — спросила Дебора.

Услышав свое имя в сестринстве, Рагнхильд глубоко вздохнула. Неужели сегодня действительно ее очередь начинать? Как приятно. Она сделала несколько глотков из своей чашки и была готова.

— Три вещи с нашей последней встречи, — сказала она, глядя на остальных. Марфа, сидевшая рядом с ней, слегка вздохнула. Похоже, ей нечем было похвастаться, а Сара даже бровью не повела. Она никогда не реагировала.

Рагнхильд начала с девиза, которым открывались все их собрания.

— Можно назвать это самосудом, а можно — восстановлением справедливости, потому что каждый раз это делает мир хоть чуточку лучше.

Трое остальных тихо зааплодировали ей. Затем слово было предоставлено ей.

— Когда я думаю о том, какой решительной я научилась быть, меня всю трясет от радости, потому что я уверена: это не будет забыто.

Следующие десять минут никто ее не прерывал, а когда она закончила, Дебора встала и обняла ее.

— Я даже не знаю, что сказать, Руфь, — сказала Марфа. — После тебя трудно выступать.

Очередь перешла к Марфе, и от нее всегда можно было ожидать чего угодно. Но Марфа была и самой откровенной среди них. И если она была недовольна собой, она не пыталась это скрыть.

— Эти недели были спокойными. Возможно, у меня просто не было настроения бросать себе вызов, а может, просто не представилось случая. Должна сказать, ты стала невероятно искусна в том, чтобы в нужный момент воздать по заслугам, Руфь. Может, мне просто не так везет или я не так искусна, как ты.