Еще одна затяжка. Потом я слышу сталь:

— Я не готов говорить на эту тему. Если честно, вообще лучше сейчас помолчать.

— Я… понимаю…

— Мне нужно время, Катерина. Сейчас… это очень плохая идея, потому что я себя не контролирую. Боюсь, ты услышишь вещи, которые я не хотел бы…

— Прости меня, — еле слышно шепчу и тут же закрываю рот рукой.

Чтобы подавить уродливый всхлип.

Он шумно выдыхает.

— Мне нужно время… сейчас… нам лучше… побыть порознь. Так будет лучше.

Киваю, пока в груди меня на части растаскивает. Сводит плечи. Болят даже гребаные ключицы! Интересно, они вообще болят?! А у меня вот так!..

— Я приеду, чтобы привести тебе твои вещи.

Давит еще сильнее. Пульс разбивается о виски.

Вещи…

— Думаю, это вещи первой необходимости, но… скажи, если тебе понадобиться еще что-то. Я попрошу тебе доставить…

— Хорошо.

Не знаю, как мне удается ответить. Не знаю… но вот что я знаю: вещи не возвращают, если хотят поговорить. Кажется, я перешла черту, которую даже мне при всех его словах переходить не разрешается.

Это конец, да?

— Мне очень жаль, — шепчу еле слышно, вытирая сопли рукавом кардигана.

Он отвечает тихо.

— Я знаю. Но мне нужно время, чтобы все осознать. Прости.

Прости…

Вот так. Иногда ложь стоит очень дорого, в целом, как и непродуманные, глупые поступки.

Наша встреча проходит слишком быстро и слишком смазано, но ее хватает, чтобы понять что-то на уровне инстинктов. Например, нет. У тебя не будет больше шансов что-то объяснить — раньше надо было. Сразу. Тогда, возможно… но сейчас?! Забудь.

Кирилл показался расслабленным, но больше походил на какого-нибудь судью. Они тоже закрытые, холодные и… определенные. Ну и определяющие. Не знаю, что подошло бы точнее.

Он на меня почти не смотрел. Я на него тоже. Кирилл вручил мне пакет, кивнул и что-то такое сказал, но ничего важного. По сути. Потом развернулся и ушел.

Я стояла, пока не закрылись створки лифта, а теперь… вот сижу на заднице, прижавшись к двери спиной. Рыдаю в колени. В квартире темно и тихо. Его запаха нет.

Все кончено.

*Эстонская пословица, означающая «правда всегда выясняется быстро».

Катя

Как бы ни было жаль себя, а задница затекла. И замерзла. Не знаю, сколько я просидела на полу прихожей, но этого хватило, чтобы осознать одну простую истину: сделанного все равно не воротишь.

Я ничего не могу изменить. Полагаю, надо было думать раньше, что теперь? Убиваться? Боюсь, у меня не осталось на это сил. Пусть будет так, как будет. Остается только принять ситуацию, как ответственный и взрослый человек.

Все.

Только… стоит мне войти в гостиную, как я снова вздрагиваю от дурацкого звонка и несусь обратно к двери, где забыла свой телефон. Совсем не как ответственный человек — скорее, как девочка-подросток, что ждала безумно звонка своего парня. И вот он… не позвонил.

Вместо его имени, незнакомый. Сначала я не хочу снимать, но потом понимаю, что ответить все же стоит. Уже почти двенадцать, кто будет звонить в такое время, если это, например, тупой обзвон? Никто. Значит, это знакомый человек, и, возможно, у него что-то случилось.

— Алло? — отвечаю тихо и хрипло.

Тишина.

Хмурюсь и откашливаюсь.

— Я вас не слышу…

— Привет.

Ударяет током.

Я резко замираю и расширяю глаза, глядя перед собой, ведь человеку, которому принадлежит этот голос… я бы не ответила ни за что.

— Дамир.

Кажется, у меня онемели пальцы.

— Узнала, — тихо усмехается он, — Я уж боялся…

Чего ты боялся, козел?! Не хочу знать!

— Откуда у тебя мой номер?! — чеканю холодно, но тут же жмурюсь.

Знаю я… откуда у него мой номер.

Пару недель назад

Я лежу на груди у Кирилла и тихонько обвожу его татуировки. Их много. И все они особенные, что-то да значат. Я не спрашивала, но уверена: так и есть.

Кирилл накручивает мои волосы на указательный палец. Его дыхание мерное и спокойное, а сердцебиение убаюкивает. Так и хочется закрыть глаза, и может быть, стоит. Мне не нравятся мои мысли.

— Что это значит? — спрашиваю тихо, чтобы их заглушить, когда провожу по прямым линиям на внутренней стороне его правого предплечья.

— Кассиопея.

— Что? — издаю смешок и приподнимаюсь, оперевшись на руку.

Кирилл переводит на меня взгляд и еле заметно улыбается.

— Созвездие. Кассиопея.

— Эм… — серьезно?! — Почему… оно?

— Ты знаешь легенду про нее?

— Ну…

— Она была прекрасной царицей, женой царя Кефея и матерью Андромеды. Яркая звезда… — задумчиво протягивает он, чуть нахмурив брови, — Но вот беда. Кассиопея была безумно тщеславной. Как-то раз она похвасталась своим превосходством над морскими нимфами, за что навлекла на себя кару Богов. Посейдона в частности. Он выпустил…

— Кракена? — шепчу с улыбкой.

Кирилл усмехается.

— Вообще-то, огромного Кита. Но, возможно, и Кракена. Зависит от формулировки. Единственное, что могло остановить кару Посейдона — это ее дочь. Он потребовал принести ее в жертву.

— И она принесла?

— Выбор был? — тихо спрашивает он, снова переведя взгляд в потолок, — Все царство или она… нет, у них не было выбора. Своим поступком Кассиопея лишила себя выбора и была вынуждена наблюдать… как ее любимую дочь убивает чудовище.

— Печальная история.

На этот раз улыбки на моих губах нет. Я чувствую ту тонкую параллель, которую он проводит и, кажется, знаю… почему на его предплечье это созвездие.

Кирилл улыбается и стреляет в меня глазами.

— Не такая печальная, как тебе кажется. Персей спас Андромеду, а потом женился на ней.

— А что с Кассиопеей?

— В наказание за гордыню ее поместили на небо в виде созвездия в кресле.

— Ммм…

Не хочется говорить о плохом, поэтому я не собираюсь задавать плохие вопросы или как-то анализировать услышанное. Вместо того я забираюсь на него и ложусь на грудь, подоткнув руками голову.

Глаза в глаза.

И сердце в сердце…

— Давно ты увлекаешься звездами?

Кирилл слегка касается моей щеки и как-то странно-загадочно усмехается.

— Возможно, однажды я тебе это расскажу. Что с тобой?

— А что со мной?

— Я чувствую. Ты как будто не здесь…

Заметил… и нет. Он задает мне плохие вопросы. Не настолько тяжелые, конечно, но все же.

Я прикрываю глаза, поддавшись его касаниям, и мне… правда. Совсем-совсем не хочется об этом говорить, но с другой стороны… я хочу с ним делиться тем, что считаю сокровенным.

Он же делится.

— У моей бывшей свекрови завтра день рождения.

Кирилл моментально напрягается, а я начинаю смеяться — знаю. Когда открою глаза, я увижу в его глазах густую, горячую ревность, что лучше любого комплимента звучит… и да. Мне нравится, что он меня ревнует.

Плавно открываю глаза. Молчу почти минуту — наблюдаю; наслаждаюсь. Кирилл чуть прищуривается: ладно, все. Уже перебор.

— Я грущу не из-за него.

— Из-за его мамы.

— Ты не понимаешь… — вздыхаю, отвожу глаза, но Кирилл мягко подцепляет за подбородок и возвращает мое внимание себе.

— Так объясни. Я хочу понять и уверен, что у меня получится.

— Я знаю, что получится.

— Тогда…

— Когда мама умерла… — перебиваю его на выдохе.

Вздох. Замерла.

Я укладываюсь обратно ему на грудь, ухом к коже, чтобы слышать сердце… и продолжаю.

— Когда мама умерла, я должна была попасть в детский дом, но мама Дамира не позволила. Она… спасла меня от ряда, уверена, не самых приятных воспоминаний и вообще… она меня приняла. Как свою дочь. И она любила меня, как родную.

— Ты скучаешь?

— Да, — тихо сознаюсь, — И из нашего расставания это, наверно, самое худшее. Я не могу ей позвонить — банально номера не знаю, — не могу с ней поговорить… хотя должна была. Она ничего от меня так и не услышала, а это… неправильно.