— Тише…

Невыносимо.

Это слушать невыносимо! В нем столько злости на себя, столько отвращения, столько… боли, от которой рвет на части! Меня! И да. В этот момент абсолютно плевать, что я могу притворяться так, как хочу, чтобы видеть то, что хочу увидеть — плевать…

Я подаюсь вперед, закрываю ладошкой его губы, а когда Кирилл замирает, прижимаюсь лбом к его лбу. Не хочу, чтобы он видел мои слезы… не хочу! Чтобы думал, будто я делаю это из жалости, ведь плачу не поэтому. Нет!

Мне так жаль…

— Перестань, умоляю, — шепчу хрипло, — Просто… хватит.

Его сердце бешено колотится в груди. Попытки меня оттолкнуть — провалились.

— Я же понимаю, что ты делаешь. Зачем все это говоришь. Ты боишься…

Кирилл мягко перехватывает мою руку за запястье и отстраняет от своего лица.

Хриплый голос ударяет по нервам.

— Бояться нужно тебе. И бежать, Кать. Как можно быстрее… теперь ты знаешь. Я разрушаю все...

— Замолчи же ты, хватит меня гнать! — с губ срывается смешок.

Я открываю глаза и заглядываю в его.

А там… безумное количество страха и надежда… маленький, слабенький ее огонек.

Улыбаюсь.

— Я реально могу подумать, что ты этого хочешь.

— Чего? Чтобы ты ушла?

— Да.

— Я боюсь, что не буду стоить всех твоих усилий, а их будет много. Ты еще не раз услышишь то, что слышала на приеме. Сто первая жертва, весь этот блуд...он повторится. Снова и снова. И...

Секунду молчу, а потом произношу то, о чем уже очень долго думаю сама.

— А я стою твоих усилий?

— Ты?

— После того, что сделала?

Он мягко усмехается и чуть мотает головой.

— Ты никого не предала и…

— Ой ли.

— Кать…

— Да, ты поступил очень плохо. Я не буду скрывать, что… это отвратительно и низко. Мерзко. Гадко…

— Я понял.

Снова улыбаюсь. Чуть толкаю его в плечи, чтобы он вернулся на диван, а потом, не игнорируя тихое рычание Люмоса, забираюсь ему на колени.

Все. Глаза в глаза.

— Гав!

Люм недовольно фырчит, пытается залезть между нами, но Кир его слабо отталкивает.

— Нельзя.

Я улыбаюсь чуть шире и киваю.

— Да, малыш. Нельзя. Сегодня он мой…

— Кать…

— Ты поступил отвратительно, но ты сожалеешь об этом. Я вижу.

— Ты меня не слушала…

— Может быть, зато я наблюдала. Девочки мне кое-что о тебе рассказали… и Дана, Женя…

— Они мои подруги и…

— И это тоже о тебе очень многое говорит. Такие, как они, не стали бы дружить с мразью.

— Мило. Я им передам.

Его руки чуть сильнее сжимают мои бедра, а я нагло усмехаюсь и перехватываю его ладони вдруг. Прижимаю их к дивану. Да, глупо — он сможет вырваться в любое мгновение! Но Кирилл смотрит на меня, как на мечту. С широко распахнутыми глазами. И не смеет. Потому что с мечтой так нельзя — слишком много «сметь». Ей нужно только разрешать делать то, что она хочет.

Приближаюсь и шепчу ему в губы.

— Я тоже поступала отвратительно. Мы здесь оба с тобой не ангелы. Просто дело в позиции.

— В… позиции?

— Да. В твоей позиции стоял кто-то другой. В моей я сама. Так скажи мне, Кирилл Юрьевич. Что хуже? Предавать и спорить на кого-то… или на себя?

Он молчит. Только кадык дергается вверх и плавно опускается — а я усмехаюсь и снова упираюсь ему лбом в линию челюсти.

— Я видела людей, которые спорят на человека без сожаления и без совести. Я их слишком хорошо изучила, и, знаешь? Мне кажется, что они в какой-то момент даже получали удовольствие. Так бывает. Когда совесть атрофируется напрочь…

Поднимаю глаза и снова смотрю на него.

— Ты говоришь, что ты Дьявол. Что ты зло. Что от тебя нужно бежать, но… почему тогда я не вижу в тебе того же? Что в них было? В тебе этого вообще нет. А вот стыд и сожаления, печаль… у тебя бывает такой печальный взгляд, будто ты знаешь, что такое все горести этого мира… будто они живут внутри твоего сердца каждый день. И ты так стараешься… пытаешься исправить все, помогаешь кому-то… даже мне! Ты так помог мне… Там… на Патриках… я не знаю, что хотела сделать. Может быть, мне даже было плевать, если что-то действительно сделаю. Или что-то со мной произойдет. Или…

— Замолчи.

— Но это правда. Ты вытянул меня, Кирилл. Ты слушал мою тупую историю…

— Она не тупая.

— Тупая, если так подумать. Я ведь сама себя загнала в ловушку, мы оба это знаем.

— Ты любила его и…

— Не хочу о нем говорить. Ни о чем не хочу говорить и ничего не хочу анализировать. Я устала.

— Кать…

— Молчи. Я здесь. Я услышала твою историю, и на сегодня хватит.

— Это еще не все…

Я тихо усмехаюсь, прикрыв глаза, а потом тянусь к его губам и еле слышно парирую.

— На сегодня достаточно трепотни. Я здесь. И никуда не собираюсь уходить…

Катя

В глаза светит обжигающие лучи софитов, которые жгут. Пусть не до реально заметных, уродливых волдырей, но это только снаружи. Внутри у меня все в бурлящий пупырышек, как будто кто-то упаковал органы в специальную бумагу. Ее еще лопать прикольно, антистресс такой. Хлоп! Хлоп! Хлоп! Смешно.

Только это не та смешная пленка, нет. Каждое прикосновение болит...

Я когда-то безумно любила этот свет, честно. Мне кажется, с самого детства, и раньше я не совсем понимала, почему меня так жестко тащило в сторону сцены. Талант? Это еще не гарант того, что ты свяжешь свою жизнь с каким-то ремеслом. Даже если талант действительно есть, а у меня он есть. Меня спокойно могло потянуть в другие дали — рисование, например? Согласитесь, чем не даль. Привлекательная. Я хотела бы уметь рисовать. Мне кажется, это завораживает, но… я рисую откровенно гадко, а пою — великолепно. Вполне возможно, к сожалению.

Я о своем ремесле, поглотившем меня с головой, раньше так никогда не думала. Я его любила, я считала его даром, ведь...Так мама сказала…

И вот где кроется это. Причина, по которой моей мечтой всегда была и будет сцена: маленькая зарисовка из детства, после которой все было уже решено.

Мне, наверно, лет пять. Мама отвела меня в музыкальную школу, заметив этот самый талант. Она хотела развивать его, и она мной очень гордилась, а через полгода… я была такой мелкой, что многое не помню, но тот вечер прочно врезался в память. Иногда светом и теплом, может быть, даже жаром. А иногда… стеклом собственной тоски и боли.

Через полгода после начала занятий у нас был какой-то глупый, детский концерт. Мне дали мою первую сольную партию, и я помню, что вообще не волновалась. Все казалось естественным и очень правильным, а потом, спев все с, разумеется, ошибками, я немного потускнела. Сама поняла, что налажала, и жестко себя корила за это, ведь отнеслась несерьезно.

А я отнеслась! Очень несерьезно.

Но возле сцены меня встречала моя мамочка. Она взяла камеру у соседей, снимала меня, а когда я подошла, она плакала. Все шептала мне, обнимая крепко-крепко, что я — ее чудо, и как же сильно она мной гордится…

Господи…

Сейчас меня пронзает насквозь, ведь я впервые выхожу на сцену так, словно иду на каторгу. И впервые, когда думаю о маме, изо всех сил пытаюсь отгородиться от ее светлого образа в моей глупой голове.

Потому что не хочу! Только не сейчас и не здесь! Не марать ее память… этой грязью.

Мам, если ты меня сейчас видишь с неба… пожалуйста, отвернись.

— Давай пой уже! Сучка!

На сцену летит что-то тяжелое и стеклянное. Оно разбивается поодаль от меня, но на достаточном расстоянии, чтобы меня напугать — и я пугаюсь.

Черт возьми, я безумно напугана и не знаю, что мне делать. Не знаю! Все плохо. Все резко стало очень-очень плохо… и никакой там экспоненты не было. Рухнуло просто.

И неоткуда ждать помощи. Он тоже не придет. Я не жду и не надеюсь.

Дьявол меня больше не спасет — Дьявол во мне разочаровался.

Из-за меня…