Что? Поворачиваюсь.

— Из-за тебя, Майя. Его жрет совесть настолько сильно, что он не верит в свое будущее. Он наглухо закрылся и...

— Видимо, все-таки Кирилл не совсем поменялся...или это его суть?

— Что это значит?

— Только то, что он тебе явно не все рассказал, ведь в этой истории ему больнее сделала не я.

Хмурюсь. Она права, Кирилл не все мне рассказал, но...

— Ты не поняла... - тихо произношу я, — Я не говорю, что он страдает из-за тебя. Он страдает из-за себя и из-за своей совести, которая его жрет. Он очень жалеет о том, что сделал...и разбивается в лепешку, чтобы как-то исправить, но...все его попытки...они не помогают. Он не может себя простить.

Взгляд Майи снова меняется, но я не могу его прочитать. Или не хочу. Зря я все это затеяла, нельзя было, не надо...ей это слушать неприятно, а я...просто дура.

— Прости...не надо было приезжать. Прости меня...Пожалуйста...

Сбегаю. Думаю, от собственной глупости.

По крутой лестнице со скоростью света, до машины, и потом — еду быстро, чтобы оказать как можно дальше, но от стыда не сбежишь. Я вдруг представила себя на месте Майи и так гадко стало.

Как я могла?! Идиотка просто...но она кажется счастливой. Это хорошо. Я за нее рада…

Я приезжаю обратно глубоким вечером, а когда захожу в квартиру Кирилла, застаю его в кресле с книгой. Он чуть опускает ее, смотрит на меня из-за стекла своих очков, и хочется казаться ленным, спокойным, но я вижу — он переживал.

— Где была? — спрашивает будто невзначай, — Я вернулся, а на столе записка.

— Какой-то бред, да?

— Ага. В толк взять не мог, зачем тебе так срочно понадобились брюки…

Усмехаюсь. Это первое, что пришло в голову: я написала, что мне нужны строгие брюки, и я поехала их покупать.

Дура…

Устало вздыхаю и откидываю телефон на диван.

— Я не за брюками ездила.

— Понял уже. Ты без пакетов.

— Ну да…

Наконец-то театр заканчивается. Кирилл откладывает книгу в сторону и подается вперед.

— Кать, что происходит?

— Я нашла фотографию Майи в твоем столе.

Он хмурится. Черт! Я же не должна знать, как она выглядит… твою мать! Вот поэтому я ненавижу врать. Слишком много переменных, которые нужно запоминать…

— Догадалась, — выпаливаю, пока он не спросил, — На обратной стороне было «прости».

Кирилл молчит пару мгновений, а потом отгибается на спинку кресла и кивает пару раз.

— Ясно. Иди сюда.

Я не спорю. Устала. Если честно, поездка меня вымотала и не из-за пробок или расстояния. Чувство вины и предчувствие большой ошибки давит — я не должна была этого делать.

Кирилл тянет меня за бедра, а потом сажает на колени и обнимает. Его дыхание мерное, сердце стучит спокойно. Тепло. Я закрываю глаза и набираюсь сил — надо будет признаться… он очень сильно разозлится. Что-то мне подсказывает, безумно.

Я бы разозлилась. Я уже злюсь…

— Я не испытываю к ней чувств, — вибрирует его голос.

— Что?

Я и не думала.

— Ты могла так это понять. Мужик хранит фото бывшей в своем столе, он ее, наверно, любит…

— Кир…

— Погоди, дай я объясню.

Поднимаю глаза.

Он слабо улыбается и убирает волосы с моего лица.

— Я ее больше не люблю. Она была мне дорога, и она очень многое изменила — я ей за это буду всегда благодарен, но… таких чувств к ней не испытываю. Я не такой мужчина. Не тот, кто будет врать одной женщине о чувствах, храня их к другой. Больше не такой…

— Я знаю, — шепчу, и это правда.

Я знаю, зачем ты это делал — я тебя правильно считала.

— Я хранил ее фотографию, чтобы всегда помнить о том, что сделал, Кать. Мне это было нужно.

Он слегка улыбается.

— Прости. Если тебе было обидно и больно, прости меня. Не хотел…

Скажи ему. Ты должна сказать! Признайся!

Но в его глазах так много нежности…

Понятное дело, что я должна признаться. Даже мой больной мозг полностью это осознает, но сердце… ему страшно. Потерять тот хрупкий мостик, который только-только начал выстраиваться.

Господи, зачем ты это вообще сделала… дура.

Теперь признавайся! По-другому никак. Никак! Нельзя по-другому! Ты не имеешь права!

— Эй, ты мне веришь? — он слегка встряхивает меня, а я…

Лгу.

— Теперь у тебя не будет этой фотографии, — хрипло произношу слова, от которых горят губы, — Я ее выбросила.

Струсила. Она позорно струсила и снова соврала. Да! Я это сделала — как бы гадко от себя ни стало в этот момент, но я это сделала и… почувствовала гребаное облегчение, когда он даже не усомнился. Даже на мгновение!

Кирилл слегка улыбнулся и потянулся к моим губам, а перед этим шепнул:

— Моя маленькая, ревнивая девочка…

Твоя маленькая, тупая лгунья. Так будет правильно — и поцелуй этот со вкусов лжи… от него тоже горят мои губы.

А я все равно ощущаю облегчение. Сука! Не могу перестать думать о том, что я сделала и что это сошло мне с рук. Малодушное сердце радуется, и гореть мне за это в аду…

Прости…

Катя

Это утро отличалось от других лишь тем, что вместо того, чтобы сидеть в его квартире и заниматься коллекцией старых изданий, Кирилл взял меня с собой в клуб. А так? Оно было таким же светлым и теплым. Ну… сначала очень горячим, а потом уже теплым.

И мне было хорошо… очень-очень хорошо. Постель, завтрак, глупые шутки, морда Люмоса на коленях. Я даже не вспомню сейчас, о чем мы говорили по пути в его «офис», но хорошо запомню этот момент — так, пожалуй, звучит торжественная, поминальная служба. О которой ты понятия не имеешь. Спокойствие, безмятежность, в какой-то степени даже счастье — и все слишком хорошо, чтобы было правдой.

Только не в реальности. Не для этой жизни. Или исключительно не для моей? Я не знаю.

Но вот что любопытно. Мне не было страшно совсем, и я ничего плохого не ожидала. В принципе, как не ожидала ничего плохого, стоя на сцене перед Дамиром, исполняя для него глупую песню на день рождения, делая ему сюрприз. Переезжая к нему. Господи боже мой! Даже когда гордилась и подталкивала его согласиться на предложение московского клуба — еще дома! Я ничего плохого не ждала.

Видимо, в моем случае счастье имеет какой-то слишком болезненный оттенок, похожий на вакуум. Или так все? Все расслабляются слишком сильно, да? Когда они так чертовски счастливы…

А это лишь затишье перед бурей… тот красивый рассвет перед тем, как на твой дом обрушится ураган…

Но так рано? Судьба не подарила мне даже еще немного времени? Жаль об этом думать. А может быть, я сама виновата — наверное, за любой обман рано или поздно приходится платить.

Моя оплата счета началась не с транзакции, а с тихого голоса. С имени.

— Кирилл?

И все. И засосало…

Около трех? Четырех? Черт-возьми-я-все-еще-не-знаю-сколько-прошло-дней назад

Мы вышли из машины мгновение назад. Мы смеялись, шутили глупые шутки, обсуждали какую-то… абсолютную чепухню! Как вдруг это прозвучало. Фанфары справедливости, которые выбивают у тебя почву из-под ног, и ты перестаешь дышать…

— Кирилл?

Я чувствую — тону.

Все тело застывает. Его тоже. Моя рука в его руке попадает в капкан из плотно сжатых пальцев — слишком плотно. Даже немного больно, но я не могу об этом сказать. Я слова все забыла — я все забыла.

Кажется, это маленькая смерть.

Да, решение поступить малодушно было сложно. И да, меня грызла дико совесть, но с другой стороны! Убедить себя в том, что ничего плохого я не сделала, тоже было… достаточно легко.

Я ведь никого не убила. Я никого не подставила и не подвела под монастырь. Я даже не сделала больно! Я просто… немного соврала. И то. Во благо! Точнее, поступок мой был во благо. Я не ездила к Майе на мелочные разборки и выяснения, я не хотела ее обижать и оскорблять. Я просто хотела, чтобы его отпустило!