— Простите, девочки. Тут занято, — фыркает с издевкой, и я вспоминаю в ней свою другую соседку… Которая вчера за стенкой развлекалась с мажором.

— Вот же змея, — рычит Юля едва слышно. Нога болит, и я бы все отдала сейчас, чтобы сесть. Но делать нечего, нам приходится стоя наблюдать за тем, как на сцену выходит высокий мужчина в дорогом костюме.

Ректор. Илья Эдмундович. Легенда академии. В жизни выглядит даже солиднее, чем на сайте факультета. Волосы с проседью, глаза синие, серьезные, походка уверенная — чувствуется, что привык командовать.

Он ждёт тишины, и через пару секунд зал замирает.

— Дорогие студенты, преподаватели, — начинает он бархатным тоном, который невозможно не слушать. — Поздравляю вас с началом нового учебного года. Сегодня для многих начинается новый этап — этап знаний, поисков, трудов и побед. Пусть этот год станет для вас временем открытий, смелых идей и дружбы. Академия рада каждому из вас.

Он говорит ещё о том, как важно верить в себя, уважать труд и не бояться сложностей. Я слушаю, стараясь не обращать внимания на тихие смешки, доносящиеся в мою сторону. Наверняка кто-то заметил мою походку или синяк на коленке. В груди щемит, но я держусь.

Нога всё ещё ноет, но уже будто бы не так сильно. Удивительно, что после вчерашнего забега вообще могу ходить.

Когда ректор заканчивает речь, зал дружно хлопает. Скорее по инерции, чем от восторга. Студенты начинают лениво расходиться. Юля оборачивается ко мне:

— Тебе куда?

— Во второй корпус.

— Ладно, тогда увидимся, — девушка дает понять, что ей в другую сторону.

Прощаюсь с Юлей кивком и выскальзываю в узкий коридор. Хочу скорее сбежать в аудиторию, зарыться в конспекты и забыть обо всём.

Но стоит пройти пару шагов, как плечо словно в тиски зажимает чья‑то рука. Крупная, горячая, цепкая. И как назло, коридор резко становится пустым. Словно все сговорились, чтобы я осталась здесь одна, без какой-либо защиты.

— Ай! — вырывается у меня, и я резко оборачиваюсь.

Тоха. Конечно же, кто ещё.

Он стоит близко, почти касаясь меня своей мощной грудью. Ядовитая улыбка на лице, с тем самым холодом, от которого внутри всё сжимается.

— Ты же помнишь, что тебя ждёт следующее задание?

Рита

— Сегодня состоится вечеринка в честь начала учебного года, — произносит мажор, и я, конечно же, догадываюсь, к чему он клонит. Глаза вспыхивают азартом, но за этим блеском коварство, которое я уже за такое короткое время научилась различать.

— В восемь вечера ты должна быть там. Локацию пришлю.

Он облокачивается на подоконник, и в его позе такое ленивое превосходство, будто мир крутится вокруг него. Вокруг проходят студенты, кто‑то смеётся, кто‑то громко обсуждает пары, но я словно выпала из этого гомона, слышу только его голос. Сначала Тоха просто улыбается. А потом его улыбка меняется и становится хищной, с пряным оттенком самодовольства.

— Только не думай, что будешь гостем, — медленно произносит он, прищуриваясь. — Тебе будет отведена особая роль.

Слова звучат нарочито невинно, но от этого не менее мерзко. По спине пробегает знакомый холодок, будто кто‑то провёл лезвием вдоль позвоночника.

Боже. Что он задумал на этот раз?

Мерзавец любит эффект, любит публичность. Главное, чтобы я оказалась в центре, под прожекторами его издёвок. Я стараюсь не показывать, как внутри меня всё смешивается: раздражение, страх, злость. Хотя, если честно, кажется, хуже, чем вчера, уже не будет. После леса меня, наверное, мажор не сможет ничем напугать. Тогда я уже поняла, насколько далеко он готов зайти ради собственного удовольствия. Но затем в голове всё же мелькает сомнение: сможет. Конечно сможет. И сделает это красиво, со вкусом. Ему ведь нужно, чтобы было эффектно, чтобы я унижалась, чтобы все видели, кто тут главный.

Его глаза оценивающе скользят по мне, с ленивой усмешкой. Он будто заранее наслаждается тем, что ещё не случилось.

— Начало в восемь, — напоминает он снова, доставая телефон. — Адрес пришлю. И не смей опаздывать.

Я усмехаюсь, делаю вид, что меня это не впечатляет, хотя внутри всё содрогается.

— Только попробуй не явиться, — добавляет тихо, почти ласково, но именно в этой мнимой мягкости слышится угроза. Голос у мерзавца холодный и низкий, от такого не по себе становится даже в людном месте.

— Не переживай, мажорчик, — отвечаю, чуть наклоняясь вперёд. — Я не из пугливых.

Он коротко хмыкает, с лёгким презрением, и медленно скользит взглядом вниз, к моей больной ноге.

— Воу, какая смелая. Нога как? Не болит?

Его глаза цепляются за ногу чуть дольше, чем нужно. Внутри меня всё взвивается, кровь стучит в висках. Он делает это нарочно медленно, открыто, чтобы я почувствовала себя уязвимой.

— Тебе бы лучше молиться, чтобы не болела, — бросаю резко. — Иначе...

Он приподнимает бровь, почти насмешливо.

— Иначе что?

Улыбаюсь уголком губ, чувствуя, как натягивается струна внутри.

— Иначе кое‑кто объяснит полиции, как я вообще оказалась в том чёртовом лесу.

Тишина. На долю секунды в глазах Тохи проступает явное раздражение, почти испуг. Мышца у рта дёргается, он сжимает подбородок, пальцы вздрагивают. Небольшая деталь, но я замечаю.

Он не такой всемогущий, как притворяется. Я в этом уверена на все сто. Боится, просто не показывает. И это осознание греет сильнее любого солнца.

Вот и проявилась трещина в броне его самоуверенности. Отлично. Значит, боится. Значит, не всё так просто в его золотом мире, где все друзья поддакивают, а девчонки послушно смеются над его плоскими шуточками.

— Смеешь мне угрожать? — нервно усмехается он. Смех неестественный, колкий, звенит, как натянутая струна.

— Ха!

Я делаю шаг ближе, несмотря на боль в ноге, и смотрю прямо ему в глаза. Больно, но отступать нельзя.

— Я тебя не боюсь, мажор. Ясно?

Пауза. В ней тяжело дышится. Воздух густой, как перед грозой.

Тоха вдруг перестаёт улыбаться. Глаза становятся какими‑то стеклянными, жёсткими, в них проступает едва сдерживаемая злость.

— А стоило бы, — шипит он и резко хватает меня за подбородок. Пальцы врезаются в кожу, больно. Воздух будто сжимается, становится вязким. В коридоре всё так же шумно, кто‑то проходит мимо, но мне кажется, что вокруг лишь звенящая тишина. И наше дыхание.

— Уж больно ты дерзкая, — выдыхает он. — Так я мигом сотру эту дерзость. Если захочу.

Дышу неровно. Сердце колотится в рёбра, громко, будто на весь коридор. Боль не даёт сказать слово, но я всё же нахожу в себе силы выдавить:

— Пусти.

Мерзавец держит ещё пару секунд, будто проверяет, сколько я выдержу, а потом отпускает. Резко и сухо, словно отбрасывает ненужную вещь. Словно ничего и не было, однако кожа горит там, где его пальцы оставили след.

Отстраняюсь, выпрямляюсь и смотрю на гада снизу вверх. Не позволю себе отвести взгляд.

Антон улыбается снова, но уже без прежнего задора. Улыбка выжженная, усталая, злая.

— До вечера, хромая, — произносит, делая акцент на последнем слове. — Эту вечеринку ты точно не забудешь.

Поворачиваюсь и иду прочь. Хромаю. Да, нога снова предательски напоминает о себе, но это неважно. Главное — не оглядываться. Не дать мерзавцу ни капли удовлетворения. В груди кипит злость, и сквозь неё пробивается странное, жгучее чувство: азарт.

Да, я знаю, что мажор задумал что‑то мерзкое, что вечер не станет лёгким. Знаю, что он будет ждать момента, чтобы ударить больнее. Но отступать — значит признать поражение, дать ему повод думать, что снова победил.

А я больше не хочу быть той, кого унижают и диктуют свои правила.

В этот момент я понимаю: бояться я могу сколько угодно, но действовать всё равно буду по‑своему. Даже если придётся идти туда, где страшно.

Рита

После последней пары мозг работает на автопилоте. Конспект лежит передо мной, но я даже не пытаюсь сделать вид, что дочитываю. В голове только одно: вечеринка. Та, на которой я сегодня вечером обязана быть.