Я лежу, уткнувшись щекой в холодный асфальт, и пытаюсь дышать. Кажется, каждое движение причиняет новую волну боли. Я утираю слёзы тыльной стороной ладони и пытаюсь приподняться.
Не получается.
Боль такая острая, что кажется, будто ногу парализовало. Я кусаю губу, чтобы не закричать, чувствую вкус крови, перед глазами плывёт.
И как назло, вокруг никого. Ни машин, ни людей. Пусто.
Трясущимися пальцами лезу в карман за телефоном.
Надо позвать на помощь…
Достаю его, и сердце уходит куда‑то вниз. Экран весь в трещинах, паутина расползлась по стеклу. Видимо, удары пришлись и по нему.
Только не это… Работает ли он вообще?
Я нажимаю кнопку, экран загорается, но тускло и неровно. Слава богу, хотя бы так. Захожу в последние вызовы, пытаясь сфокусировать взгляд. Слёзы застилают глаза, всё плывёт. Пальцы не слушаются, нажимают не туда.
Нужно позвонить Юле. Она рядом, она поможет.
Тыкаю в экран ещё раз, идут гудки.
И вдруг в динамике раздаётся голос.
— Рита…
Но это не Юля, а... Анохин.
Меня будто ударяют снова, только уже изнутри. Шок накрывает мгновенно. Чёрт возьми, как?! Как я могла перепутать кнопки?
Как? Очень просто. Я ведь целыми днями набирала его номер, а потом в ту же секунду сбрасывала, в последний миг передумывая… Видимо, случайно нажала на его контакт, а не Юли, ведь он был одним из последних в списке.
Чёрт!
Я судорожно вдыхаю, и этот вдох выходит всхлипом.
— Рит… — он тяжело выдыхает. — Ты что, плачешь?
Его голос меняется, становится мягче, а ещё в нём появляются нотки тревоги.
Снова сильно прикусываю нижнюю губу, снова до крови, лишь бы не разрыдаться в голос. Мой мучитель был прав. Мне больше никто не поможет и не защитит...
— Рит, не молчи. Где ты? — теперь Антон говорит жёстче, настойчивее.
Смотрю на треснутый экран, его фото едва различимо: через паутину видно лишь кусок лица, фрагмент взгляда. Я долго смотрю на него, будто время замирает. Провожу пальцами по стеклу, словно так могу дотронуться до него самого.
— Прости меня… — выдыхаю я едва слышно.
В этот момент боль в ноге становится невыносимой. Острая, режущая, будто кость вот‑вот прорвёт кожу. Меня накрывает паника.
Мне срочно нужна помощь. Срочно.
И раз уж так вышло… раз я случайно позвонила ему…
Придётся просить, потому что у меня просто нет другого выхода.
Телефон вдруг вибрирует, и на экране появляется предупреждение о низком заряде. Пятнадцать секунд до отключения.
Пятнадцать…
Я не успею набрать Юлю, при всем желании не успею.
— Рит, не молчи! Скажи, что случилось? — настаивает Тоха, и я слышу, как он напрягается.
Сглатываю, чувствуя, как слёзы снова катятся по щекам.
— Ты… — голос дрожит, слова даются с трудом. — Ты м-можешь… в-вызвать скорую?
Взгляд падает на табличку с названием улицы и номером дома.
Экран тревожно мигает.
И я молюсь, чтобы он услышал.
Глава 40
Антон
Лежу на кровати и смотрю в потолок, будто он может мне что‑то сказать. Или подсказать, а может и вовсе объяснить, зачем я вообще остался жив.
Врачи говорят, что восстановление идёт быстро. Организм крепкий, молодой, выкарабкается, поэтому скрипя зубами меня все же отпустили домой. Тело почти не болит. Пара шрамов, куча швов, несколько ребер сломано, зато синяки уже сошли и слабость ещё есть, но терпимо. Хуйня, короче. Не смертельно.
А вот внутри… Там пиздец.
Такое чувство, будто меня изнутри выжгли дотла, без остатка. Как после того самого пожара: всё чёрное, пустое, мёртвое. Я будто пустая оболочка. Ходячий труп, которому забыли объяснить, зачем он ещё дышит.
Я чувствую себя ничтожеством. Жалким, убогим. И это ощущение не уходит ни на секунду. Даже когда мать суетится, даже когда врач что‑то спрашивает, даже когда я заставляю себя встать и пройтись по комнате, чтобы не лежать пластом, как овощ.
Риты нет, и это убивает сильнее любых переломов.
Я пытался ей позвонить. Честно. Брал телефон, смотрел на её имя, а потом клал обратно. Писал сообщение, стирал. Снова писал, снова стирал...
А потом понимал: а нахуй? Уже нет смысла. Вдруг она уже забыла меня?
Вдруг живёт своей нормальной, привычной жизнью, без меня, без этой хуйни, без моих заёбов и страхов?
Я ведь сам её прогнал.
И, блядь, когда это сделал, мне ведь даже не сразу стало плохо, даже наоборот. Будто отпустило, будто правильно поступил. Так, наверное, лучше. Для неё уж точно лучше.
Я боюсь любить. До дрожи, до паники.
Боюсь, что моя броня рассыпется к хуям. Что я не смогу держать чувства в узде, что стану уязвимым. А это значит, что мне снова будет больно.
Нет уж, извольте. Не хочу больше этой хуйни.
Я переворачиваюсь на бок, беру пульт и бесцельно щёлкаю каналы. Там какие‑то мутные рожи, реклама, тупые шоу, короче, всё одинаково пустое. Как и внутри меня.
Силы быстро кончаются, но я всё равно стараюсь делать хоть что‑то.
Главное — не чувствовать ничего. И вдруг телефон на тумбочке начинает звонить.
Я даже не сразу реагирую, звук будто доходит с опозданием. Потом поворачиваю голову… И сердце уходит в пятки.
Рита. Это её номер.
Что‑то внутри с хрустом трещит, как старая ветка под подошвой ботинка.
На миг кажется, что мне показалось, что это глюк, что мозг просто издевается, подсовывает желаемое вместо реального. Но нет. Экран не врёт, это реально она.
Руки дрожат, когда я беру трубку. Как у ебаного подростка, которому впервые позвонила девчонка, а не у взрослого парня, который, по идее, должен уметь держать себя в руках.
— Рита?
В ответ слышу только тишину. Я замираю в ожидании её ответа, даже дышать забываю.
Может, ошиблась? Случайно нажала? Телефон в кармане сработал?
И тут я слышу её тихий, надломленный всхлип. Негромкий, почти незаметный, но его хватает, чтобы всё во мне поехало к хуям.
И всё. Всё во мне рвётся окончательно. Без шансов на восстановление.
Резко подскакиваю на ноги, аж перед глазами темнеет, в висках стучит, но мне похуй. Начинаю ходить из стороны в сторону, как зверь в клетке, которому некуда бежать и не на кого броситься.
— Рит… ты плачешь?
Снова тишина, и это хуже любой пытки. Хуже крика, хуже истерики. Эта тишина давит, душит, ломает.
Сердце сжимается так, что становится реально страшно. С ней точно что‑то случилось. Я это чувствую нутром, каждым своим органом.
— Что случилось, прошу, не молчи… — голос срывается, превращается почти в хрип. — Тебя кто‑то обидел?
В этот момент все обиды испаряются. Все мои «я решил», «так будет лучше», «мне нужно держать дистанцию», летит к хуям, сгорает, как бумага в огне.
Мне плевать на себя. Плевать на своё состояние, на боль, на страхи. Мне важно только одно: чтобы с ней всё было хорошо. Чтобы живая была, целая, дышала ровно.
Бля, как же я хочу быть рядом.
Обнять. Уткнуться лбом в её волосы. Сказать, что я здесь, что она не одна. Что всё будет хорошо, мать вашу, я клянусь, я что‑нибудь придумаю, я всё разрулю.
— Прости меня… — тихо выдыхает она.
И меня будто сжимают в тисках. Медленно, жёстко, без шансов вырваться.
Дышать невозможно. Рёбра ломит, грудь горит огнём. Такое чувство, что сейчас просто разорвёт нахуй изнутри, и я развалюсь прямо здесь, на части.
Я хочу что‑то сказать. Сотни слов крутятся в голове…
«Я рядом…»
«Я виноват…»
«И ты меня прости…»
«Не плачь…»
«Держись…»
«Я люблю тебя…».
Но ни одно не выходит. Всё застревает где‑то в горле, как кость, сука.
Только выдыхаю коротко:
— Рита… Ты где?
Голос выходит мягкий, почти нежный. Я сам от себя такого не ожидал. Будто это не я, а кто‑то другой говорит за меня.
Рита начинает говорить. Голос сорванный, хриплый, рвущийся, будто каждое слово даётся через боль.
— Ты м-можешь… в-вызвать скорую?
