Но почему тогда так больно, что иногда физически ломит грудь?

На следующий день после того, как парень меня прогнал, я всё равно пришла в больницу. Глупо, да. Я будто надеялась, что всё это был кошмар, что сейчас он позовет меня, посмотрит и извинится, скажет, что перегнул палку. Но вместо этого мне сухо сообщили, что я уволена. Без объяснений, без разговора, просто поставили перед фактом.

Мне и не нужны были объяснения, я всё поняла сразу. Поняла, что это было распоряжение Анохина.

Вот так просто. В один день он вычеркнул меня из своей жизни. Даже слова не дал сказать. Неужели он так сильно злится? Или я для него теперь настолько ничтожна, что даже его злость — это слишком много?

— Ну хочешь, пойдём по магазинам пройдёмся? — Юля не унимается, заглядывая мне в лицо. — Шопинг, знаешь ли, помогает избавиться от стресса. А потом наедимся хот-догов!

Я слабо улыбаюсь.

Ценю Юлю за её заботу, за попытки вытянуть меня, за то, что не оставляет одну. Но я понимаю: сейчас мне не поможет ни шопинг, ни еда, ни разговоры. Только время, если оно вообще лечит.

Проходит ещё три дня, и меня накрывает осознание: я пропустила слишком много учёбы, просто выпала из жизни, а сессия уже на носу, и у меня куча долгов. Паника приходит неожиданно, но действует отрезвляюще, и вот спустя ещё несколько дней решаю, что буду отвлекаться учёбой. Нужно уйти в неё с головой, спрятаться.

И у меня получается.

Я провожу в академии всё своё свободное время. С утра до ночи. Лекции, конспекты, библиотека, формулы, таблицы. Голова гудит, но внутри становится тише. Боль отступает, прячется где‑то глубоко, давая небольшую передышку.

Иногда, мельком, я слышу упоминание о Тохе. Кто‑то говорит, что он быстро идёт на поправку. Эта мысль, как ни странно, греет. Несмотря ни на что, я желаю ему счастья, правда.

Сегодня я возвращаюсь из библиотеки поздно, она находится за пределами академии, и мне срочно нужен был один учебник: редкий, старый, но в нём подробно расписаны все формулы. Я держу его в руках как сокровище, прижимаю к груди, будто он является моей опорой.

На улице уже темно. Фонари светят жёлтым, асфальт блестит после недавнего дождя. Я иду вперёд, как всегда чуть прихрамывая, уткнувшись в свои мысли, не обращая внимания на людей вокруг. Вернее, на их отсутствие.

Я не сразу понимаю, что за мной кто‑то идёт. Точнее, понимаю это слишком поздно.

Чувство появляется странное, будто воздух за спиной электризуется. Я ускоряю шаг, сама не зная почему. Сердце начинает биться быстрее. До ворот академии остаётся совсем немного.

И вдруг…

Резкий рывок. Чужая рука хватает меня за локоть и с силой дёргает в сторону. Учебник выскальзывает из рук и падает на асфальт с глухим стуком. Меня прижимают к холодной стене так резко, что из груди выбивает весь воздух, я даже не успеваю закричать.

Это место совсем глухое и безлюдное.

Ни камер, ни людей. Пустота.

Ощущаю чужое дыхание совсем близко. Паника накрывает волной, ледяной и оглушающей.

— Попалась, сучка…

Слова липнут к коже, как грязь. Меня прошибает холодом, будто кто‑то резко открыл дверь в морозилку и втолкнул меня туда без одежды. Я пытаюсь вдохнуть, но грудь сжимает спазмом, воздух застревает где‑то в горле. Стена за спиной ледяная, шершавая, я чувствую её лопатками, каждым позвонком.

— Отпустите… — вырывается сипло, почти неслышно.

Мои пальцы судорожно сжимаются, ищут опору, но находят только пустоту и холодный камень. Рука незнакомца держит крепко, слишком крепко, так, что боль отдаёт в плечо. Я понимаю: если сейчас впасть в ступор, то всё, конец. Паника накрывает мгновенно, волной, от которой мутнеет в глазах, но вместе с ней внутри поднимается что‑то острое, злое и отчаянное.

— Тихо, — шипит грубо. — Заорешь, хуже будет.

Сердце колотится так громко, что кажется, его слышно на всю улицу. Я думаю о воротах академии, они ведь совсем рядом, каких‑то несколько метров. Думаю о фонарях, о тёплых аудиториях, о людях, которые находятся в общежитии, и даже не подозревают, что здесь, в этой тени, меня зажало в угол, как беспомощную куклу.

Учебник лежит на асфальте чуть поодаль. Такой важный ещё минуту назад. Глупо, но мысль о нём почему‑то колет: я так за него цеплялась, будто он и сейчас может меня защитить.

Сглатываю и пытаюсь взять себя в руки. Нельзя дать страху меня парализовать. Я знаю: если сейчас не начну сопротивляться, дальше будет только хуже.

— Что тебе от меня нужно?! — срываюсь на хрип. Сил сопротивляться не хватает. Парень очень точно и довольно больно бьет меня в ногу. В ту самую, мою больную хромую ногу.

Едва ли не сгибаюсь пополам от неожиданности и резкой боли.

— Не узнала меня, да?! Хромая клуша, — голос незнакомца жесткий, но с тенью насмешливости.

— Из-за тебя и твоего богатого утырка кое-кого отчислили из академии. Твоего упыря судьба уже сама наказала. А вот тебе… Тебе я отомщу прямо сейчас… — парень хищно улыбается, и я вдруг начинаю понимать. Тот самый парень, с которым Тоха подрался в конюшне. Это либо он, либо кто-то из его подельников, в темноте не могу рассмотреть внешность, он весь в черном, на голову натянут капюшон, а когда приглядываюсь, то вижу, что его лицо спрятано балаклавой.

Следом за его словами происходит ещё один удар, и я едва удерживаюсь на ногах…

Рита

Очередной удар прилетает точно и метко. Прямо по больной ноге, туда, где и без того каждое движение отдаётся тупой, ноющей болью. Я даже не успеваю вскрикнуть, из груди вырывается хриплый, сдавленный звук, мир на секунду вспыхивает белым.

Я падаю на колено, инстинктивно пытаясь прикрыться руками, но следующий удар не заставляет себя ждать. Снова нога, снова туда же. Будто он знает, специально целится именно туда.

— А-а-а… — голос срывается, становится жалким, чужим.

Я пытаюсь сопротивляться, правда пытаюсь. Толкаю его, цепляюсь за куртку, бью наугад, но силы слишком неравны. Это очевидно сразу, без иллюзий. Парень выше, сильнее, тяжелее. Каждый мой рывок напоминает движение в вязком болоте.

Незнакомец в чёрном капюшоне молчит, больше ничего не говорит. Ни слов, ни криков. Только тяжёлое дыхание и удары: чёткие, холодные, будто отрепетированные.

И вдруг, сквозь боль и пульсирующий шум в голове, меня накрывает понимание.

Тоха.

Это он.

Он постарался ради меня, сделал так, чтобы того парня отчислили. За все те слова, за унижения и насмешки в мою сторону. За то, как он называл меня при всех, как смотрел, как будто я — ничтожество.

Сердце начинает биться с натугой, будто ему тесно в груди. Горячие, неконтролируемые слёзы брызгают из глаз. И это не от физической боли, совсем нет.

Я вдруг понимаю: будь Тохе плевать на меня, будь всё это просто игрой, временной забавой, он бы не стал так заморачиваться. Не стал бы идти дальше слов, не стал бы рушить кому‑то жизнь ради меня.

А он это сделал.

Значит… Его чувства были настоящими?

Эта мысль бьет больнее любого удара. Потому что я помню, что сказала ему тогда. Как бросила слова, даже не подумав. Как хотела задеть, защититься, поставить точку… а вместо этого, кажется, разбила ему сердце. И себе тоже.

Я до сих пор помню тот взгляд, и от этого внутри что‑то окончательно ломается.

Очередной удар окончательно сбивает меня с ног. Я падаю на холодный бетонный асфальт, боль простреливает всё тело, дыхание выбивает полностью. Я даже не могу закричать: рот открыт, но звука нет.

Парень наклоняется ниже. Я чувствую его близость, запах дешёвого табака и сырости. Он говорит тихо, цедя каждое слово, и от этого становится ещё страшнее.

— Только попробуй проболтаться хоть кому‑то. А тем более идти в полицию. Больше тебя никто не защитит. Если узнаю, что ляпнула кому‑то, сломаю обе ноги. Усекла?!

Я едва заметно качаю головой, сил даже на это почти нет.

Он выпрямляется, и в следующую секунду будто растворяется в темноте. Шаги быстро глохнут, и вокруг остаётся только тишина. Глухая и давящая.