Он до сих пор нависает надо мной.

— Только попробуй вякнуть, хромоногая, — выдыхает злобно. — Я сделаю так, что твоя жизнь станет адом.

Я вскидываю голову, смотрю прямо в его глаза.

— Мне всё равно! — хриплю, но стараюсь, чтобы слова звучали твёрдо. — Не боюсь ни тебя, ни твоих дружков!

Он хмурится, на лице появляется холодная ухмылка.

— Ты даже не понимаешь, с кем связалась. Мой отец раздавит тебя, понялa? Раздавит, как букашку.

На секунду я действительно чувствую, как холод стекает по позвоночнику. Слова, сказанные мимоходом, но за ними что-то живое и опасное. Я вспоминаю Юлины рассказы о том, что отец Тохи — не просто богатый человек с криминальным прошлым, что у него связи, люди, которым ничего не стоит стереть из жизни кого угодно.

Но я не отступаю. Нельзя.

Если сейчас сдамся, потом не смогу смотреть на себя в зеркало.

Мы замолкаем одновременно. Тоха отводит взгляд, громко выдыхает и проходит мимо. На его лице злость и усталость одновременно.

Я обнимаю себя руками, будто пытаюсь удержать внутри весь этот хаос. Воздух дрожит от огня и криков. Вдали гудят сирены.

Пожарные бегут к дому, начинают разматывать рукава, брызги воды смешиваются с дымом. Шипение такое, будто само зло сжигают на глазах.

Тоха идёт вперёд с видом, будто ничего не случилось. Проходит к толпе, где стоят его друзья.

— Братан! Вот ты где! — слышу радостные крики. — Мы думали, ты остался там, реально!

Он усмехается, кидает короткое:

— Да так… Забыл кое-что. Поэтому задержался.

Я вижу, как его хлопают по плечу, как вокруг ревёт толпа. Кто-то свистит, кто-то смеётся. Словно на дворе не пожар пылает, а самый настоящий праздник случился.

Его острый взгляд находит меня, я стою чуть в стороне. От этого взгляда по спине бегут мурашки, я чувствую, как будто парень снова этой своей рукой касается моей шеи.

Я разворачиваюсь, собираясь по-тихому уйти, но вдруг слышу знакомый голос:

— О, а вот и хромая!

Блондин удивленно вскидывает брови, смотрит на меня так, будто я призрак.

— Подожди, а как ты выбралась? — спрашивает с искренним удивлением.

Я замираю. В груди всё сжимается.

— В смысле? — фыркаю, хотя внутри отчаянно не хочу слушать продолжение.

Блондин пожимает плечами, явно ничего не понимая:

— Так Зарубина сказала, что они с девками тебя в толчке закрыли. Типа шутканули. А потом пожар начался, сама понимаешь, не до тебя было. Короче, паниковать начали. Думали, ты сгоришь, бедняга.

Мир на секунду качается.

Я медленно перевожу взгляд на Тоху.

И я понимаю, что он в самом деле… Ни в чем не виноват. И мне становится даже чуточку стыдно перед ним.

Рита

Смотрю на серое небо и всё равно не могу поверить, что я вообще здесь. Что я дышу. Что я жива.

Пожар потушили ещё вчера, запах гари даже почти исчез из одежды, но из головы — нет. Он сидит под кожей, как напоминание, как метка.

Снова мысленно возвращаюсь туда: тесный туалет, густой дым, стены, будто дышащие жаром. Паника. Вонь от палёной пластмассы и страха. Тогда я билась в дверь, визжала, царапала ногтями дерево… И была уверена, что всё. Конец. Если бы не Тоха…

Я до сих пор не знаю, как с этим жить.

Всё смешалось. Ведь я была уверена, что это он запер меня — чтобы посмеяться, насолить, унизить. Так похоже на него, на его привычку делать больно и смеяться в лицо.

Но оказалось, что это не он.

Тоха наоборот ворвался туда, сквозь дым, когда никто другой даже не вспомнил обо мне, когда остальные думали лишь о себе.

И теперь в голове не укладывается: тот, кто называл меня хромой и убогой…. Спас.

Бред.

Пытаюсь придумать объяснение. Может, случайно мимо приходил? А может, совесть заела? Может, он решил просто заработать себе плюсик в карму?

Но откуда эта мерзкая теплота под рёбрами, когда вспоминаю, как он выбил дверь, как потащил на улицу, как потом кашлял, хватая ртом воздух, потому что надышался дыма?

Я должна его поблагодарить. Хотя бы из элементарной вежливости. И извиниться за то, что тогда обвинила его незаслуженно.

Но стоит представить его наглую и самоуверенную ухмылку наглую, внутри всё сжимается.

Не хочу показаться глупой. Не хочу, чтобы он снова смеялся надо мной.

Не могу понять, что со мной происходит. Почему мне невыносимо думать о нём, но ещё тяжелее — не думать вовсе.

— Слышала, вечеринка была огненной, — протягивает Юля, шагая рядом.

Новость о пожаре теперь номер один в академии. С каждым днём появляются новые слухи: почему возникло возгорание, как отчаянно спасались студенты, кто едва не потерял сознание от дыма.

— Угу, — бормочу, натягивая на голову капюшон от толстовски. Голос хрипнет, дыхательные пути до сих пор раздражены после того дыма.

— Ты как? Сильно испугалась?

— Д‑да… — выдыхаю. Хочу добавить что-то про чудо, про то, что теперь ценю каждую секунду… Но язык не слушается.

— Главное, что все живы остались, — отмечает Юля, и я не могу с ней не согласиться.

Мы сворачиваем к корпусу, и в этот момент вижу его.

Мажор стоит у входа в здание, со своей привычной компанией. Они смеются громко, размахивают руками. Будто бы ничего не случилось. Тоха, как и всегда, в центре внимания, будто солнце в его собственной орбите.

Стоит, как ни в чём не бывало, будто не он ещё вчера тащил меня через дым.

Сердце делает скачок.

— Юль, — говорю тихо, будто прошу прощения. — Ты иди, ладно? Я тебя догоню.

Юля удивлённо хмурится, но ничего не спрашивает.

— Как хочешь, — машет рукой и уходит в здание.

Я выдыхаю. Ладони вспотели от волнения.

Надо это сделать. Прямо сейчас. Иначе я сама себе изведу, если пройду мимо.

Иду к ним. Парни смеются, что-то обсуждают. Блондин замечает меня и сразу ухмыляется:

— Опа, хромая идёт, — в голосе сарказм.

Я будто не слышу, или просто делаю вид, что не услышала.

— Мы… Можем поговорить? — обращаюсь к Тохе.

Он поворачивается медленно, взгляд ленивый, будто я прервала его какое-то очень важное занятие. Смотрит своим привычным высокомерным взглядом, словно я пыль под его глазами. Но теперь-то я знаю, что это всего лишь маска. А за ней скрывается что-то другое.

— Чего тебе? — тянет лениво. Но, видимо, не желая сцены перед его дружками, всё‑таки отходит в сторону.

Мы встаём чуть поодаль, возле стены. Остальные наблюдают, шепчутся, прыскают.

— Я хотела извиниться за вчерашнее, — произношу на выдохе.

Тоха поднимает бровь. Мол, ну и что мне с этого?

— И? — произносит тоном, каким спрашивают о погоде.

— И поблагодарить… За то, что спас.

Мажор усмехается. Привычно, лениво, а в глазах что-то мелькает, едва заметно, будто удивление. Но он тут же прячет это за маской нахала, как будто сам испугался, что я могла увидеть живого человека под его бронёй.

Я решаю, что сказала недостаточно.

— Знаешь, — выдыхаю. — Я думаю, ты не такой плохой, каким хочешь казаться.

Он хмыкает, готовясь к очередному едкому смешку, но я не даю.

— Твой поступок показал, что ты можешь быть другим. Нормальным. Просто прячешься за маской, за этими фразочками, как будто кому-то доказываешь что-то… А ведь, может, и не нужно.

Голос дрожит, но слова искренние. Они идут от всей души.

Тишина длится секунду. Потом Тоха вдруг начинает громко смеяться. Настоящим, заливистым смехом: таким, что его дружки сразу оборачиваются в нашу сторону.

— Что смешного? — тихо спрашиваю, ведь его реакция задевает. Но я не показываю этого.

— Да ты чё, серьёзно? — отвечает он сквозь смех, утирая глаза. — Вот это да. Какая, нахрен, маска? Хромая, у тебя че, от пожара мозг расплавился?

Ясно. Сорвать эту маску мне все же не получилось. Но я хотя бы попыталась.

Я молчу. Стыд расползается под кожей, я так надеялась на другую реакцию.

— Послушай, хромая, — произносит мажор уже спокойно, со своей фирменной язвительной ухмылкой. — Мне твои тирады нахер не нужны. Героя из меня делать не надо. И вообще, языком не смей трепать, поняла? Никому.