— Сука…

Я снова пихаю его. Реально на грани нахожусь, ещё чуть-чуть, и я перестану себя контролировать.

Хорошо, что батя помог, сделал все по уму. Когда я рассказал ему про Риту и ту ситуацию, попросил помощи, подключить свои связи, он не отмахнулся, просто кивнул и сказал, что разберемся.

И мы разобрались. Быстро и четко.

Я смотрю на этого ублюдка сверху вниз и чувствую не удовлетворение. Нет…

Это пустота.

Потому что за всё это Рите всё равно пришлось заплатить болью. Она не знает о моём плане действий. После того, как она все в подробностях мне рассказала, я нарочно избегаю этой темы.

И когда я услышал о том, что её избил какой-то неизвестный в черном капюшоне, что бил точно в больную ногу и что дело касалось того уебка, который посмел её обидеть, да, того самого, которого отчислили по моей просьбе… Честно, я думал, мне ребра выломает. Едва я представил, что этот урод бил Риту, как ей было страшно и больно, мне самому так хреново стало, что едва удержал себя в руках. Хорошо, что я тогда сидел, иначе точно рухнул на пол.

— Ну давай… ударь меня… Ты же такой крутой, гроза академии… Покажи, на что ты способен…

Вот уёбок.

Стоит, дрожит, губы синие, глаза бегают, а всё равно тявкает. Специально провоцирует. Думает, если я сейчас сорвусь, если въебу, то всё, план полетит к чертям, а он выйдет жертвой.

Хитрый?

Да нихера ты не хитрый. Ты просто жалкий.

Меня аж перекручивает изнутри. Так, что хочется схватить его за башку и вбить лицом в бетон, пока он не перестанет дышать. Руки горят, челюсть сводит. Сердце лупит, как бешеное.

Я делаю шаг вперёд, и он дёргается, съёживается, будто уже получил.

— Не, братан, — толкаю я спокойно, даже слишком. — О такую падаль мне даже руки марать не хочется.

Он моргает, будто не верит. Видно, что ждал другого.

— Ты просто сейчас поедешь в участок, — продолжаю я, глядя ему прямо в глаза. — И уже полиция будет решать, что с такой тварью, как ты, делать дальше.

Он начинает дышать чаще, а я даже не повышаю голос. И от этого, кажется, этому уроду становится ещё страшнее.

— Ребята, грузите его.

Команда слетает с языка чётко, без эмоций, как будто я это сто раз уже делал.

Мои парни срабатывают мгновенно. Один выкручивает руку, второй заламывает вторую, третий фиксирует шею. Кучерявый орёт, дёргается, но его быстро гасят. Он уже не герой и даже не провокатор. Просто кусок дерьма, который понял, что доигрался.

Мне противно на него смотреть.

Я слышу, как его тащат, как он матерится, скулит, плачет. Слышал бы кто‑нибудь со стороны, точно подумал бы, что это не человек, а побитая псина.

Я стою, сунув руки в карманы, и только сейчас понимаю, насколько я вымотан. Не физически, а морально. Будто из меня всю злость выкачали, оставив пустоту и тяжесть в груди.

Ну вот и всё, Тоха. Ты — молодец.

Ты справился.

Я думал, что после этого станет легче, что я почувствую удовлетворение, триумф, победу.

А нихера.

Есть только тихое, глухое спокойствие. И мысль: «главное, что я не перешёл грань.»

Перед глазами снова всплывает Рита…

Как она натянуто улыбается мне. Как сжимает мою руку и шепчет, что всё будет хорошо. Как старается быть сильной, даже когда ей пиздец как тяжело.

Ради неё я и не сорвался. Ради неё я сейчас не еду закапывать тело, а просто стою и жду, пока мои ребята погрузят этого уёбка в машину и передадут дальше по цепочке: следакам, бумажкам, статьям.

— Всё, — кивает Витёк. — Поехали.

Я киваю в ответ.

Затем сажусь в машину. И только когда двигатель заводится, позволяю себе опереться лбом о руль и выдохнуть.

— Всё будет хорошо, — говорю вслух, хотя адресую это не себе, а Рите.

Уверен, что когда она узнает новости, узнает, что все её обидчики наказаны, что я ни одного из них и пальцем не тронул (ну почти), она будет очень мной гордиться.

Рита

Гипс ощущается тяжёлым и непривычно чужим. Он тянет ногу вниз, будто постоянно напоминает: теперь ты не такая, как раньше. Я осторожно переставляю костыли, стараясь не задеть угол кровати, и в который раз раздражённо выдыхаю.

Чёрт. Бррр… Как же это неудобно.

Каждое движение будто происходит с точным расчётом, а каждый шаг — с паузой. Даже сесть нормально — это целая стратегия. Тело ноет, мышцы устают быстрее обычного, а нога под гипсом периодически зудит так, что хочется выть.

Но, несмотря на всё это… я все равно не унываю. Потому что врачи пообещали хороший прогноз, потому что если кости срастутся правильно, то я перестану хромать. Совсем.

Иногда я ловлю себя на странной мысли: а как это вообще, ходить ровно? Без перекоса, без привычного напряжения, без того, чтобы заранее продумывать каждый шаг…

Мне даже не верится, что это возможно.

Я так привыкла к своему дефекту, что он стал частью меня, моей походки, моей жизни, моей осторожности. А теперь… Теперь есть шанс, что всё будет по‑другому.

Меня выписали из больницы. Сказали, что через три недели снимут гипс и будет видно, как всё срослось.

И вот тут начинается самое странное.

Я… живу у Тохи. Да-да, именно живу.

Если честно, я до сих пор не до конца понимаю, как это произошло. Антон просто молча забрал меня из больницы, посадил в машину и заявил, что я еду к нему. Всё, без обсуждений.

Я сопротивлялась, правда.

Говорила про общежитие, про то, что справлюсь, что не хочу быть ему обузой. Но Тоха выдал целый список аргументов, от которых невозможно было отбиться.

Во‑первых, у него больше места.

Во‑вторых, он всегда рядом и сможет помочь.

В‑третьих, в общаге мне будет банально неудобно… лестницы, душ, теснота.

И, в‑четвёртых… «мало ли кто снова решит тебя обидеть».

Последний аргумент парень сказал тихо, но так жёстко, что я сразу поняла: спорить с ним бесполезно.

Хотя после всей той шумихи, которая поднялась из‑за ситуации с нападением, я почти уверена: теперь вряд ли кто‑то осмелится. Слишком громко и показательно всё вышло, об этом случае даже упомянули в местных новостях.

Я безумно благодарна Антону за помощь и горжусь им.

Он выполнил своё обещание, не перешёл грань, не сорвался. Все мои обидчики наказаны в рамках закона. Для меня это было принципиально важно. Если бы Анохин не сдержался, у него могли бы быть проблемы. А я… я бы себе этого не простила.

Но один вопрос всё равно не даёт мне покоя. Я сижу на его кровати, моя загипсованная нога вытянута вперёд, аккуратно уложена на подушку. Я чувствую себя беспомощной, и это жутко бесит, ненавижу быть зависимой.

Хотя… Антон правда сильно мне помогает. Спокойно и без раздражения. Так, будто для него это абсолютно естественно.

И я знаю, что это временно, всего три недели, и все вернется на свои места, а может быть, даже заиграет новыми красками.

Я делаю вдох.

— Антон… — начинаю я. — Я знаю, что это ты оплатил операцию.

Он замирает на секунду, потом делает самый невозмутимый вид на свете, переводит взгляд в сторону и начинает разглядывать картины на стене, будто видит их впервые.

— Ха, глупость какая… — отмахивается он небрежно.

— Антон! — я повышаю голос и пытаюсь поймать его взгляд. — Я всё знаю, и тебе никак не отвертеться. Зачем ты это сделал…

Я вздыхаю, ведь прекрасно понимаю, о какой сумме идёт речь, и от этого внутри щемит.

Мне безумно приятно, правда, до слёз. Я и так догадывалась, что это была его инициатива. Доктор, конечно, уверенно говорил про «благотворительную акцию», которая «чудом» мне досталась… Но чудеса, как правило, имеют конкретные имена. И моё личное чудо носит имя Анохина Антона.

— И кто же тебе проболтался? — хмыкает он, наконец понимая, что дальше врать бессмысленно.

— Медсестра, — честно отвечаю я.

Он пожимает плечами, будто ничего такого не случилось.

— И что же она сказала?

— Сказала, что мне повезло, — тихо произношу я. — Что у меня замечательный молодой человек, который сделал такое доброе дело…