Как будто вода проходит сквозь кости, но не смывает ничего. Гляжу на своё отражение. Лицо злое, всё перекошено.

Такое ощущение, что я постарел лет на десять за эти полчаса.

Не могу здесь оставаться. Нужно выдохнуть. Нужно… Хоть что‑то забыть.

Хватаю куртку, ключи от тачки.

Бар. Виски.

Лучшее средство, когда башка взрывается от мыслей.

***

Громкий бас, дым, чужие крики. Бар напоминает бурлящий котёл. Я наливаю себе, потом снова. Виски льётся в глотку, будто бензин в огонь.

Жжёт. Обжигает. Ещё глоток, и ещё…

— Братан, на тебе лица нет. Случилось что? — Вадя подкатывает сбоку, с привычной ленцой в голосе.

— Всё окей, — выдыхаю хрипло, нет желания выворачивать душу наизнанку. Нет там ничего, все выжжено. Вадя хмыкает, вижу, что не верит, но не лезет.

Замечательно. Ещё один глоток.

Виски разъедает горло, но мне плевать.

И тут… Следом за Вадей заходит он. Паха.

Самодовольная морда, весь сияет, как будто мир принадлежит ему, даже не подозревая о том, что я сгораю от желания вырвать ему глотку прямо сейчас.

Не думаю ни секунды, просто встаю и бью.

Кулак сам попадает точно в цель, а именно в челюсть.

Паха отлетает, падает на барную стойку, бокал разлетается вдребезги.

— Ты чё, охуел?! — рычит он, поднимаясь.

— С крысами по-другому не поступаю, — рычу в ответ. — Пошёл на хуй отсюда.

Вокруг нас сиюминутно скапливаются люди. Вадя хватает меня за плечо:

— Тох, остынь, слышишь?

— Ты чё, ебанулся? — Паха морщится, держится за челюсть. — За что ты меня ударил?!

— За твой длинный язык! Я тебе его отрежу, понял?! — шиплю.

Тянусь к нему, но Вадя держит меня крепко.

— Тох, не надо, — выдыхает он мне прямо в ухо.

Охранник уже идёт сюда, машет руками, орёт:

— Разошлись!

— Всё нормально, разобрались уже, — отвечает Вадя громко. Охранник, косо взглянув на нас, кивает головой и скрывается в толпе, которая начинает медленно расходиться.

А Паха, придурок, только ухмыляется.

— Ну рассказал, и че дальше? Это че, секрет что ли был? — бормочет, вытирая кровь с губ. Дошло наконец.

— Да, бля, секрет!

— Ты че, влюбился что ли, братан? Так это че выходит, не показуха вовсе была? Ты реально в хромую втюхался?

Я молчу, а Паха продолжает:

— В хромую, мать твою. Ахаха!

Смех.

Громкий, мерзкий, фальшивый. Вадя опять держит меня, а я просто… Беру и отпускаю.

Просто отворачиваюсь и иду к выходу.

Плевать. Пусть ржёт, уебок. Все эти уроды пусть смеются сколько хотят. Пошли они все на хер. Я не слышу уже ничего.

Сажусь в тачку, прохладный воздух остужает алкоголь, но внутри легче не становится.

Газ в пол, колёса визжат.

Скорость. Адреналин. Хочу заглушить всё.

Все слова, крики, смех. Да даже память.

Она стояла передо мной, смотрела прямо в глаза и говорила о том, что чувствует ко мне только отвращение. Как будто это слово выжгло мне грудь.

Скорость зашкаливает, пора бы остановиться, но я не могу. Если остановлюсь — снова начну думать.

А думать больно. Врубаю музыку на максимум. Басы колотят в барабанные перепонки, пальцы бьются о руль.

И вдруг где-то сбоку раздается сигнал. Протяжный, громкий, раздражающий, будто кто-то орёт прямо в ухо. Поворачиваю голову. Поздно.

В следующий миг раздается удар.

Рита

Рыдаю, захлёбываюсь, не могу вдохнуть, а Юля сидит рядом на диване и гладит меня по спине.

— Рит, ну ты чего? Радоваться должна ведь… — говорит она тихо, неуверенно, как будто сама не верит своим словам.

Я трясу головой.

— Нечему радоваться, — выдавливаю сквозь всхлипы, голос срывается, и всё внутри опять ломается.

Она молчит, а потом шепчет:

— Ты всё-таки влюбилась в него, да?

Я поднимаю на неё глаза. Они распухшие, ресницы склеились. Слова будто застревают где-то в горле, и я киваю. Какой смысл теперь скрывать правду.

— Да! И что самое ужасное — я знала, что это всё игра. С самого начала знала! — я судорожно глотаю воздух, будто он горький. — Но когда я призналась ему, что все знаю… Он так смотрел на меня, Юль. Так… Будто ему самому больно. В глазах было столько, ну не знаю, отчаяния что ли. Такое разве можно сыграть?!

Я снова закрываю лицо руками, и из горла вырывается тихий, беспомощный стон. Боль не утихает, наоборот, становится тяжелее, будто я тону под водой.

Юля гладит меня, тихо приговаривая:

— Милая моя, от этого парня можно ожидать чего угодно. Думаешь, он мог быть искренен с тобой? Анохин та ещё тёмная лошадка. У него никогда не было ничего серьёзного, его отношения ни разу не длились дольше одной ночи. Не думаю, что с тобой было бы иначе. Но, Рит, зато ты не попала в его сети.

Я замираю. От её слов что-то внутри рвётся. Мне обидно, ужасно обидно. Но я понимаю: она, наверное, права.

С чего я взяла, что особенная? Что я смогу его изменить? Девушка с дефектом из сельской глубинки? Глупая. Наивная.

Такая, как я, и такой, как он… Этого вообще не должно было быть. Всё это с самого начала шло к провалу.

Делаю глубокий вдох, вытираю слёзы ладонью — бесполезно, они всё равно текут. Голова тяжёлая, будто свинцовая, глаза саднят.

И вдруг дверь в комнату распахивается.

На пороге стоит наша с Юлей соседка, та самая блондинка. Раздражающе красивая и ядовитая. Мегера, как её за глаза называет Юля. Улыбается самодовольно, будто только и ждала этого момента.

— Что, всё? Бросил тебя, да? — хмыкает она, наклоняя голову.

Юля резко поворачивается и рычит:

— Вообще-то она первая его бросила!

— Ха, конечно! Бросила и ревёт теперь как белуга. Ну-ну, — с недоверием фыркает та, скрещивая руки.

Я закрываю глаза, стараясь не слушать, но всё равно слышу каждую интонацию, будто укол. Сердце болит так, словно внутри пустая дыра.

— Иди куда шла, а? — рычит Юля и слегка дергается. Смотрю на стерву краем взгляда: она фыркает, закатывает глаза.

Затем исчезает у себя, хлопнув дверью.

— Не обращай внимания, — подруга двигается ближе ко мне. — Она злорадствует. Наверняка и сама побывала в его списке бывших.

Я качаю головой, но уже не нахожу сил что-то ответить.

Чувствую, как постепенно усталость накрывает волной, накатывает бессилие.

— Прости, я просто… — шепчу, утирая последние слёзы. — Я не понимаю, как так можно. Еще вчера казалось, что всё это действительно настоящее. А потом будто щёлк, и ничего. Ноль.

Юля выдыхает, прижимает меня к себе:

— Плачь, если хочется. Иногда только так можно выжить.

Я киваю, но уже почти не плачу. Каждая слеза как последний остаток сил. Они заканчиваются, и вместе с ними будто обрывается что-то внутри.

Через какое-то время я поднимаюсь.

— Пойду в душ.

Юля молча кивает:

— Хочешь, чаю сделаю?

— Не надо, — почти шепотом. — Просто хочу побыть одна.

Включаю душ на полную, прохладная вода немного приводит в чувства. Я умываюсь, но вода не смывает следов слёз. Смотрю в зеркало, а оттуда на меня смотрит человек, которого я не узнаю. Лицо бледное, осунувшееся. Под глазами тёмные круги, губы бледные.

Я пугаюсь своего отражения, выгляжу словно тень.

Возвращаюсь в комнату, беру телефон. Экран молчит, от него ни одного уведомления. Почему-то я была уверена, что после моего ухода телефон будет разрываться от его сообщений, но… Ничего. Тишина.

И именно от этой тишины боль усиливается. Я бы, может, и не ответила, но хотя бы одно сообщение… Как будто и не было ничего между нами. Как будто те дни, слова, поцелуи — всё выдумка. А я ещё сомневаюсь? Глупая.

Открываю ленту новостей, листаю машинально. Надо хоть что-то сделать с руками, лишь бы не свихнуться. Вдруг взгляд замирает.

На фото знакомый контур, знакомая линия фар. Черная машина. Её невозможно перепутать — это его машина. Машина Тохи, это точно она!