Я отвожу взгляд, чтобы не выдать себя.

Я здесь никто. Просто уборщица…

Ночь приходит незаметно: коридоры пустеют, шаги становятся редкими, свет приглушённым. Заканчиваю смену, но не ухожу. Сижу в подсобке, делая вид, что что‑то убираю, а сама считаю минуты.

Родители Антона так и не уходят, засыпают прямо там — на неудобных стульях, уткнувшись друг в друга, и сердце сжимается от этого зрелища.

Я же жду, пока медсёстры разойдутся, пока всё стихнет. Когда попадается нужный момент, выхожу в коридор, стараясь идти тихо, насколько позволяет нога. Каждый шаг отдаётся внутри гулом, будто меня слышно на весь этаж.

Дверь палаты не заперта, замираю, прислушиваюсь. Тишина. Только ровный, механический писк аппаратов.

Недолго думая, проскальзываю внутрь.

Антон лежит на кровати, бледный и неподвижный.

Лицо осунулось, губы едва заметны, под глазами тени. Трубки, датчики, капельницы: всё это выглядит чужеродно и так страшно. Внутри у меня что‑то обрывается, будто кто‑то резко перетянул сердце кнутами.

Слёзы текут сами, и я даже не пытаюсь их сдержать. Подхожу ближе, боясь разбудить, хотя понимаю, что Тоха не спит. Каждое движение бьёт по нервам. Кажется, если сделаю шаг не так, то он исчезнет.

Беру его за руку, такая прохладная, сжимаю пальцы чуть сильнее, будто проверяя, настоящий ли он. Будто если отпущу, растворится.

— Не оставляй меня… — шепчу, едва слышно. — Ты должен бороться. Ты сильный… Ты всегда был сильным…

Голос дрожит. Я наклоняюсь ближе, словно он может услышать даже дыхание.

— Пожалуйста… — выдыхаю. — Услышь меня…

Слёзы падают на простыню, я поспешно вытираю их рукавом.

— Неужели это всё из‑за меня… — шепчу, и эта мысль буквально режет изнутри. — Если бы я не наговорила тебе тогда… Если бы не ушла…

Все могло быть по-другому. Боль прокатывается от макушки до кончиков пальцев, такая острая, что хочется свернуться в клубок прямо здесь.

— Я так виновата… — голос срывается. — Я соврала, слышишь? Всё было не так. Я просто злилась. Я наговорила глупостей… Я бы всё отдала, чтобы ты сейчас открыл глаза. Всё. Абсолютно всё…

Я смотрю на лицо парня и мне становится страшно. Очень страшно.

В новостях писали, что состояние Антона тяжёлое. И сейчас, глядя на него, я понимаю, что это не преувеличение.

Затем вспоминаю ещё одну деталь, от которой становится совсем плохо.

В разных статьях писали, что до аварии Антон был в баре. Наверное, там и пил алкоголь, подрался с одним из своих друзей, а потом что-то вынудило его сесть за руль в таком состоянии.

Почему?

Тоха заливал боль от нашего расставания? Или от своего проигрыша?

От чего он бежал в тот вечер?

Мысли путаются, накладываются одна на другую, и в итоге остаётся только одно чувство: вина. Глухая, разъедающая. Не могу ничего с собой поделать.

— Пожалуйста… — повторяю снова. — Вернись. Я здесь. Я никуда не уйду…

Сижу рядом ещё несколько минут, или вечность, не знаю. Время растянулось в тягучую резину.

Потом… Всё-таки осторожно отпускаю его руку, словно прощаясь, и так же тихо выхожу из палаты. Если меня увидят, будет очень плохо, поэтому лучше не задерживаться.

В коридоре всё так же тихо. Родители Тохи спят, даже не подозревая кто я такая и что я только что видела их сына.

Заворачиваю за угол, прислоняюсь к стене и закрываю глаза. Сердце колотится так, будто вот‑вот вырвется.

Он должен выжить. Только тогда мне станет легче.

Рита

На следующий день я сознательно не иду на пары, просто не могу.

Мысль о том, что Антон где‑то здесь, за несколькими стенами, а я буду сидеть в аудитории и делать вид, что слушаю лекцию — невыносима. Мне нужно быть рядом, хотя бы знать, что он дышит, что он всё ещё здесь.

Прихожу в клинику рано утром и ухожу поздно вечером. Беру дополнительные смены, хватаюсь за любую работу. Мыть полы, носить ведра, выносить мусор, всё равно. Главное — не уходить отсюда.

Я почти не ем, почти не сплю.

Голова кружится, тело становится каким‑то ватным, будто я существую на автомате. Иногда ловлю себя на том, что просто стою посреди коридора и смотрю в одну точку, не понимая, сколько времени прошло.

Я замечаю на себе посторонние взгляды: косые, оценивающие, настороженные.

Коллеги перешептываются, пациенты смотрят с любопытством. Наверное, они считают меня не от мира сего. Я и правда выгляжу как тень: бледная, с тёмными кругами под глазами, с потухшим взглядом, да ещё и хромая.

Но мне всё равно, я живу от одного прохода мимо его палаты до другого.

В подсобке я сталкиваюсь с санитарками. Они сидят за столом, жадно уплетая пюре с котлетой. Запах еды бьёт в нос, но желудок даже не реагирует. Есть совершенно не хочется.

— Валентина Игоревна, — спрашиваю я как бы между делом, стараясь, чтобы голос звучал обыденно. — Не знаете, как там тот парень… Анохин который?

Женщина пожимает плечами, едва прожевав.

— Да вроде держится паренёк, — вздыхает. — Вот молодёжь чудит. Не ценят жизнь свою! С жиру бесятся, а потом во… Последствия. Дай бог, чтоб выжил.

Я киваю, хотя внутри всё сжимается.

Вторая санитарка, худощавая, лет сорока, смотрит на меня с хитрым прищуром.

— А ты чего так интересуешься, девочка? — протягивает она. — Понравился, чтоль?

— Да так… — мямлю я. — Просто интересно.

Щёки тут же вспыхивают.

— Да ладно, помечтать не вредно, — фыркает она. — В жизни такой всё равно даже внимания не обратит…

Я будто захлёбываюсь. Воздух застревает в груди, и на секунду кажется, что я сейчас расплачусь прямо здесь.

— Петровна, ты чего такая резкая? — одёргивает её Валентина Игоревна. — Взяла и обидела девчонку.

— А что? — пожимает плечами та. — Я правду в лицо говорю. Ну как хромая уборщица может привлечь парня из такой богатой семьи? Ну ты сама посуди, Валь.

Мне хочется исчезнуть.

— А кто тебе сказал, что он ей нравится? — не сдаётся Валентина Игоревна. — Девочка может просто из доброты интересуется.

— А то я не вижу, — усмехается Петровна. — Как она круглыми сутками возле его палаты трётся. Небось и устроилась сюда специально…

Я больше не могу это слушать. Резко разворачиваюсь и вылетаю из подсобки, даже не оглядываясь. В груди жжёт, дыхание сбивается.

Иду по коридору, тяжело дыша, стараясь не расплакаться.

Больно. Обидно. Унизительно.

Но ладно, я к этому привыкла, поэтому,

стиснув зубы, я продолжаю работать.

Моё место — здесь. Мыть полы, тереть до блеска, быть незаметной и вообще не привлекать к себе лишнего внимания. Когда ты незаметная для всех, тогда тебя не так больно ранят.

Ближе к ночи клиника пустеет. Коридоры становятся тихими, гулкими. Клянусь, я целый день ждала этого времени, как спасения.

Когда вокруг никого нет, я снова тайком пробираюсь в его палату. Антон все также лежит неподвижно. Бледный. С трубками. Такой чужой и такой родной одновременно.

— Держись, Антон… — шепчу я, подходя ближе. — Ты выкарабкаешься. Я знаю.

Я говорю с ним так, будто он может меня услышать. Будто мы снова просто сидим рядом, и между нами нет этих стен, приборов и тишины.

— Ты не имеешь права сдаваться, — продолжаю я. — Тебя ждут родители. Они очень переживают. Да и я…

Голос дрожит.

— Я тоже, — признаюсь едва слышно. — Знаешь… Я тебе не говорила, но… Я всё равно люблю тебя. Даже если всё это было с твоей стороны игрой. Пусть так. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Правда.

В этот момент я замечаю движение.

Сначала мне кажется, что это воображение. Но нет.

Пальцы Антона слегка шевелятся, веки дрожат.

Я подхожу ближе, сердце колотится так сильно, что закладывает уши, будто кровь гремит внутри черепа. Беру его за прохладную ладонь, ощущая, как его пальцы едва заметно дёргаются в ответ, и от этого простого движения по телу пробегает ток.

— Антон… — шепчу я, затаив дыхание, боясь спугнуть этот хрупкий момент.