Сердце делает две пропущенные ноты, я почти не дышу. Под фото находится статья. Сухие буквы, чужие слова:

«Сын известного бизнесмена спровоцировал ДТП. Выехал на перекрёсток, проигнорировав запрещающий сигнал светофора. Был в состоянии алкогольного опьянения. В тяжёлом состоянии доставлен в больницу. За его жизнь борются врачи…»

Всё внутри обрывается. Пальцы леденеют, телефон почти выпадает из рук.

Я не понимаю, почему экран дрожит, потом осознаю: это я дрожу.

Воздуха вдруг становится мало. Мозг не принимает слова, будто это написано не про него, не про моего Тоху. Не может быть.

— Нет… — шепчу. — Нет, нет, нет...

Сердце сжимается, будто его кто-то кулаком рвёт изнутри.

Я резко подскакиваю на ноги, а потом хватаюсь за косяк, ощутив, насколько неровное сейчас дыхание. Всё расплывается перед глазами.

Перед глазами вдруг появляется Тоха: смеётся, говорит, как всегда слишком уверенно. Его взгляд, его губы…

И вдруг всё это растворяется во мраке, остаётся только холод.

— Рита! — слышу далёкий крик Юли.

Что-то гремит, кто-то подбегает, и перед глазами темнеет окончательно.

Рита

— Рит, очнись! — голос Юли доносится будто сквозь вату в ушах. Затем следует щелчок, потом ещё один.

Щёки пекут. Перед глазами мерцают пятна света и тени. Мир плывёт, будто я под водой, и кто‑то отчаянно пытается вытащить меня на поверхность.

— Ну же, давай… — шепчет Юля испуганно.

Я моргаю. Всё как в тумане: испуганное лицо девушки, стакан воды, который дрожит в её руках.

— Рит, ты чего? С тобой всё в порядке?

Я не отвечаю, не могу. В голове одна фраза, пульсом грохочет на повторе: он попал в аварию, его жизнь под угрозой.

Эта мысль ударяет по вискам.

— Рит!

Юля трясёт меня за плечо. Вода проливается на майку, холодная капля скатывается по шее, но я ничего не чувствую. Беру стакан, делаю пару глотков. Горло сжимает. Потом резко поднимаюсь.

Ноги будто не мои, такие ватные, предательски непослушные. В висках шум, перед глазами искры. Но я знаю только одно: я должна идти, мне нужно к нему.

— Рит, тебе бы полежать, — растерянно бормочет Юля. — Вид у тебя ужасный, побледнела вся.

— Он попал в аварию… — выдыхаю, не узнавая свой голос.

— Кто? — она наклоняется ближе, и когда я встречаю её взгляд, она уже догадывается.

— Он?!

Я едва заметно киваю.

— Ты серьёзно? — её ладонь прикрывает рот.

— Только что прочла в новостях, — выдаю хрипло, хватая куртку. Руки дрожат. — Я поеду к нему.

— Хочешь, я поеду с тобой?

— Нет, Юль, — сбиваюсь на шёпот. — Я сама…

Она что‑то говорит вслед, но я уже не слушаю.

Коридор общежития длинный и душный. Слышится далекий смех за дверьми, всё продолжается, как будто ничто не случилось, а у меня внутри пустота.

На улице довольно холодно, воздух режет лёгкие.

Я иду вперёд, сама не зная, куда. Только одно слово звенит в голове: к нему.

В новостях писали, что Антон находится в частной клинике, но не указали, какая именно. Питер огромный, клиник сотни. Умом понимаю, что бессмысленно метаться, но тело слушаться не хочет.

Достаю телефон. Пальцы дрожат. Начинаю обзванивать все клиники, которые только нахожу в поисковике. Одну, вторую, третью.

И когда я уже сбиваюсь со счету, на том конце говорит провода мне отвечают, что да. Есть такой пациент… По телу пробегает ток.

Нашла.

Вызываю такси, чтобы сэкономить время. Медлить нельзя, каждая минута на счету.

Как же так, Тоха? Что ты наделал?

Пытаюсь не плакать, но слёзы всё равно наворачиваются. Стираю их ладонью, толку ноль. С каждой секундой дыхание становится тяжелее. Неужели это все из-за меня? Или просто так совпало? Сердце сжимает тонкими прутьями, не могу дышать.

Пусть он только выживет. Господи, пожалуйста, пусть он будет жить. Всё остальное — потом.

Такси привозит меня к клинике. Внутри все светлое, плитка начищена до ослепительного блеска.

Я подхожу к стойке, за которой находится молодая девушка в идеально выглаженном белом халате, перебирает бумаги. Волосы уложены в гладкий пучок, лицо ровное, спокойное.

— Добрый день. Мне нужно узнать, в какой палате находится Антон Анохин.

Она поднимает взгляд. Улыбка вежливая, но глаза абсолютно холодные, как у робота.

— Пациент находится здесь, но посещения только для близких родственников. Вы таковой являетесь?

Я замираю. Кто я ему? Наверное, никто.

— Я… его девушка, — выдавливаю тихо. Сама понимаю, как это глупо звучит. Я так и жду, что девушка сейчас прыснет со смеху.

— К сожалению, я не могу вас пропустить, — но нет, отвечает она всё тем же сочувственно‑дежурным тоном.

— Тогда хотя бы скажите, как он? — почти шепчу.

— Пока новостей нет, — мягко говорит она, и в голосе появляется едва заметная тень жалости.

И всё.

Я стою перед стойкой, и внутри всё рушится. Ноги ватные, в горле ком, слёзы снова на подходе.

— Вы можете оставить свой номер телефона, мы вас оповестим, если разрешат посещение, — добавляет она и снова погружается в бумаги.

А я не двигаюсь. Гляжу сквозь неё, как сквозь стекло.

Неужели я зря сюда ехала? Неужели не увижу его?

Отчаяние начинает душить, накатывает волной. Нужно хоть что‑то сделать. Любое действие, лишь бы не стоять, не ждать, не сходить с ума.

И тут взгляд цепляется за что‑то сбоку на стене. Объявление.

«Срочно требуется уборщица на неполный рабочий день. Подробности у администратора.»

Я подхожу ближе, и впервые за весь день в голове появляется ясная мысль.

А ведь это идея.

Рита

Устраиваюсь уборщицей в тот же день. Даже не успеваю толком подумать, как именно это происходит, будто всё делаю на автомате. Заполняю какие‑то бумаги, киваю, отвечаю невпопад, надеваю форму на размер больше. Бело‑серая, бесформенная, чужая, как и я сама сейчас.

О состоянии Тохи мне не говорят почти ничего.

«Тяжёлое, но стабильное» — фраза, от которой хочется кричать.

Стабильное — это как? Он дышит? Он в сознании? Он чувствует боль?

Никто не уточняет. Никому, кроме родителей, не положено знать больше. А я… А я ему никто. И была ли кем-то, непонятно. Скорее нет.

Я мою полы, протираю поручни, собираю мусор и всё время прислушиваюсь, держу ухо востро. Обращаю внимание на каждый шорох, на каждый шаг, на каждый голос врача, ведь в каждом звуке может прятаться ответ.

Нога ноет, каждый шаг даётся тяжело, и я прекрасно понимаю, как нелепо выгляжу — хромая уборщица с потухшим взглядом, которая слишком часто замирает возле палат и слишком долго смотрит в одну точку. Люди косятся: кто-то с раздражением, кто-то с жалостью.

А мне всё равно, пусть смотрят, лишь бы дали быть здесь, рядом. Так мне морально легче, что ли.

Около одной из палат я впервые вижу родителей Тохи, сразу понимаю, что это они.

Женщина сидит на стуле, ссутулившись, словно стала меньше ростом. Хрупкая, утончённая, в дорогом, но сейчас совершенно неуместном костюме. Глаза красные, опухшие, взгляд пустой, будто она уже выплакала всё, что могла, а боль никуда не делась. Она сжимает платок в пальцах и смотрит в одну точку: в дверь палаты. Рядом с ней мужчина.

Сдержанный, красивый, с правильными чертами лица. И только сейчас я понимаю, на кого Тоха так похож. Те же скулы, тот же разрез глаз, даже выражение лица — сдержанное, напряжённое, будто всё держится на одном усилии воли. Он почти не двигается, только иногда чуть крепче сжимает челюсть.

Они не замечают никого вокруг, ведь мир для них сузился до одной двери. Мне становится больно за них. Я представляю, через что они сейчас проходят, и сердце сжимается ещё сильнее.

Но я и сама не дышу нормально с тех пор, как узнала об аварии. Эта неопределённость, она убивает. Медленно, методично. Никогда ещё для меня ожидание не было таким мучительным.