Смешно, ведь тогда я боялась льда, а сейчас его самого.

Тоха отрывается от меня, дыхание сбито, глаза такие, что я не могу выдохнуть.

Тишина. Даже его друзья на пару секунд рты позакрывали.

Я чувствую его вкус, сладкий и горьковатый одновременно, как кофе без сахара.

И где‑то вдалеке внутри звучит шепот подсознания:

«Не влюбляйся. Не вздумай…»

Но поздно: я уже падаю, и нет никакой игры. Только Тоха и это идиотское чувство, которое я так тщательно прятала, как бесполезный огонёк в ладонях.

Мажор смотрит на меня чуть виновато, чуть растерянно, но не отрывает взгляда ни на секунды.

— Видишь? — тихо спрашивает. — Теперь знают все. И ты знай, что я вовсе тебя не стесняюсь.

А я лишь молчу. Потому что сказать больше нечего. Потому что мне вдруг начинает казаться, будто с этим поцелуем мы оба перестали играть.

Антон

Поцелуй с Ритой прямо при всех производит настоящий фурор.

Секунда, и весь мир будто взорвался.

Шум, свист, крики, чьи‑то возгласы «о‑о‑о», как на стадионе, когда забивают решающий гол. У кого‑то из пацанов даже телефон вывалился из рук, кто‑то захихикал нервно, а кто‑то просто застыл с открытым ртом.

А я… Я будто оглох.

Всё вокруг мутнеет, как под водой, только тепло её губ ещё обжигает кожу. Рита стоит совсем рядом, дышит быстро, глаза в упор, слегка краснеет. На щеках пылает румянец, и я понимаю: все, Тоха, дело сделано. Назад дороги нет.

Что дальше теперь, понятия не имею.

Она ошарашена, явно не ожидала от меня такого хода. Раздается звонок на пару, и бросает едва слышно:

— Мне пора.

— Окей, — ухмыляюсь, чтобы разрядить обстановку. — Увидимся.

Рита качает головой и заходит в аудиторию.

— Эй, братан, это чё было? — окликает меня Вадя, ошарашенно моргая. — Ты точно здоров?

Его голос прорезает, будто возвращает меня в реальность.

— Ну и че палите? — пытаюсь сделать вид, что всё под контролем. — Можно подумать, конец света случился.

Паха, конечно, тот ещё идиот. Я вижу, как он уже открывает рот, чтобы ляпнуть лишнего.

Он ведь единственный знает правду, что всё началось с моей идеи. Хотел отомстить. За то ведро холодной воды, вылитое на голову посреди толпы. За то, что эта дерзкая девчонка выставила меня идиотом.

Хотел показать ей, кто здесь первый, кто правит, а теперь сам не понимаю, во что ввязался.

Паха кашляет, делает шаг вперёд:

— Да он просто…

— Стопэ! — резко обрываю, бросаю на него такой взгляд, что тот тут же захлопывает свой ебальник.

Нельзя, чтобы сейчас разболтал. Не хватало ещё, чтобы эти слухи дошли до девчонки. Нет, пусть все думают, что у нас с ней все по-настоящему.

Паха закатывает глаза, но, к счастью, умолкает.

— Тох, ты чё, реально с ней мутишь? — морщится Винт, как будто я только что признался, что женюсь на его бабке.

Эта его гримаса как пощёчина.

Я слышу, как парни позади тихо посмеиваются, кто‑то шепчет: «Да ладно, серьёзно?»

Меня мгновенно заводит.

Почему они вообще думают, что могут судить? Почему вообще кто‑то смеет её оскорблять? Ведь если честно… Она сильнее половины этих болванов.

И тут я ловлю себя на мысли, что раньше мне было бы наплевать. Улыбнулся бы, подыграл, может, даже добавил перца в разговор. Но теперь вдруг не хочется...

Теперь всё по‑другому.

Я снова чувствую этот странный жар внутри, как будто между яростью и защитой тонкая грань.

— Даже если и да, — рявкаю грубо, аж связки надрываются. — То чё, а?! Кого-то что-то смущает?!

Мы стоим в кругу, как на арене.

Я вижу, как парни переглядываются, кто‑то хмыкает.

— Да ничё, — фыркает Винт, пожимая плечами. — Просто удивил нас, братан… Не думал, что тебе нравятся такие.

— Какие, а?! — вскипаю, голос ломается. Пары слов хватает, чтобы несколько прохожих обернулись. Хочется им всем втащить, бесят пиздец как.

Он пятится, поднимает руки:

— Да ладно, остынь. Шучу же!

Но поздно, меня уже трясёт.

Я делаю шаг вперёд, и пацаны тут же отступают от меня, как от бешеной собаки.

Я вижу, что Винту страшно. И от этого немного отпускает.

— Лучше заткнитесь, — выдавливаю, глядя каждому в глаза. — Поняли?

Вадя переступает с ноги на ногу. Только Паха не смеётся, не ухмыляется.

Он, кажется, догадывается, что всё это должно быть максимально правдоподобно.

Главное, чтобы молчал. Знаю ведь его язык, это как пистолет без предохранителя, стоит спровоцировать — и он всё расскажет.

— Окей, Тох, без проблем, — Вадя поднимает руки, будто сдаётся. — Никто не лезет.

Шум в голове постепенно стихает. Сердце колотится, виски гудят. Не верится, что я вот так при всех вообще полез целоваться с Ритой.

Это ведь не просто так вышло.

Не с того, что хотелось кому-то что-то доказать, будто я могу любую. Нет. В тот момент я просто… Не удержался. Она стояла близко, смотрела на меня вызовом, прикусила губу, и я словно сорвался.

Сначала хотел её проучить, а теперь сам не понимаю, кто кого с ума сводит.

Пацаны всё ещё стоят рядом, но я их почти не слышу. Мир будто сдвинулся, всё вокруг стало словно мутным, как через воду.

Издалека кто‑то орёт, громко, с издёвкой, специально, чтобы все услышали:

— Эй, посмотрите, он реально с хромой, сосётся?! — и за этим сразу раздаётся мерзкий хохот.

Чёрт.

Теперь это точно разлетится моментально, даже не сомневаюсь: через десять минут уже вся академия будет знать.

Сообщения, пересланные видео, подколы, мемы: я прямо вижу, как всё это вскоре начнёт множиться по чатам.

Да и плевать, серьёзно. Плевать на всех. На их словечки, взгляды, комментарии.

Я поворачиваюсь к пацанам и, сжимая кулаки, холодным тоном бросаю:

— Всё, расходимся.

Голос звучит так, будто любое слово в ответ я встречу кулаком.

Они мнутся, переглядываются, бурчат себе под нос, но всё же потихоньку рассасываются по сторонам.

Я шагаю вперёд, чувствуя, как на мне тают десятки взглядов, словно иглы в спину.

Слышу перешёптывания, короткие смешки, звон уведомлений из чужих телефонов. Сука, сто процентов видео с поцелуем уже пошло гулять, кто-то, конечно, снял и слил. Да и плевать, в общем‑то, уже поздно что‑то менять.

С каждым шагом внутри только сильнее пульсирует одна и та же мысль: во что я вообще вляпался? Всё ведь начиналось с тупой, ядовитой мести.

А теперь я сам, кажется, едва не захлёбываюсь собственным ядом, который варил для неё.

Рита

Ухоженная конюшня стоит на окраине академии. И хоть здесь мне делать нечего, я не могла её не посетить.

Белые стены, запах сена, фырканье лошадей. Медленно подхожу, ощущая, как знакомое волнение просыпается под кожей.

Раньше я часто участвовала в соревнованиях по конному спорту. Но…Теперь могу только смотреть. Наблюдать со стороны, как другие седлают лошадей, как уверенно держатся в седле.

В груди всё сжимается, стараюсь не концентрироваться на боли, но ощущение потери всё равно гложет.

Я не виню никого. Просто сейчас, стоя здесь, среди запаха сена, травы и теплого дыхания животных, мне кажется, что кусочек меня остался в прошлом: там, где я могла беспрепятственно бегать, прыгать, смеяться без оглядки, где ноги слушались, где ветер бил в лицо.

Сейчас я просто прикасаюсь к огромной мягкой морде, тёплой и живой.

— Как тебя зовут? — шепчу, гладя лошадь по шее. Та фыркает, словно отвечает. — Ты очень милая. Мне кажется, тебе бы подошло имя Милка.

Лошадь поворачивает голову, и я зарываюсь пальцами в её гриву. Я знаю, эти животные чувствуют всё: и боль, и тревогу.

И мне становится чуть легче, словно теплом дышат прямо в душу.

Если уж я не могу ездить верхом, то хотя бы так: просто быть рядом, смотреть, слушать, чувствовать. Это уже для меня огромное счастье.