— Что мы можем сделать? — спрашивает Лейлани.

— Ничего. Если только вы не хотите, чтобы вас уничтожила схлопывающаяся мини-вселенная, — говорит Вертер. — Я пригласил вас всех сюда, потому что ваши семьи участвовали в создании этой комнаты и должны знать о ней.

— То есть, если что-то пойдет не так, мы все будем виноваты? — спрашивает Дьюк.

— Если что-то пойдет не так, у вас, скорее всего, не будет времени винить себя, — говорю я. — То есть вы хотите сказать, что мне в любом случае конец?

— В общем, да, — говорит Вертер. — Прости, сынок. Я бы очень хотел, чтобы был другой выход. Но вытащить тебя оттуда до того, как вселенная схлопнется, не выпуская Дариуса, невозможно. Мы с Робертом все просчитали, и расчеты не изменились.

— А нельзя просто запереть бутылку в комнате? И оставить ее там? Он будет заперт внутри, — говорит Лукас. Из угрюмого подростка он превратился в увлеченного наукой гика.

— Та же проблема, — говорю я. — Он довольно быстро поймет, что происходит. Тогда он просто разобьет стекло, запрыгнет обратно в бутылку и будет ждать, пока не сможет сказать: "Да будет свет".

 — Думаю, у нас есть только один выход, — говорит Лизетт. — Эрик должен пожертвовать собой, чтобы уничтожить Дариуса, пока тот не сбежал и не погубил нас всех.

Все кивают, кроме Вертера. Наверное, потому, что Вертер знает меня достаточно хорошо, чтобы предвидеть мой ответ.

— Да пошли вы все, — говорю я. — Послушайте, если вы вдруг не в курсе, я мелочный и злопамятный засранец. А это значит, что если я погибну, то заберу с собой всех вас, ублюдки.

— Даже весь мир? — спрашивает Вертер.

— Конечно, почему бы и нет. Я перестану существовать, так что мне какое дело?

 — Ты бы не стал так поступать, — говорит Лизетт.

— О да, стал бы, — говорит Дюк.

— Ты бы позволил нам всем умереть? — спрашивает Лукас. Он откидывается на спинку стула, как будто я ударил его сильнее, чем его мать.

— Особенно тебя, — говорю я.

— Тогда нет смысла оставлять тебя в живых, — говорит Лизетт.

— Давай, убей меня, — говорю я. — Но что тебе это даст? Я знаю, что это даст мне, бесплатный билет в один конец для моей души. Так что давай. Можешь утешаться мыслью, что, по крайней мере, ты дала мне возможность быстро уйти, пока Дариус поглощает всё, что когда-то было тобой.

 — Лизетт, хватит, — говорит Вертер. — Он прав, и ты это знаешь. Всё, что мы можем сделать, это укрепить собственную защиту и подготовиться к масштабной атаке Дариуса. Сначала он придёт за нами. Мы можем причинить ему вред, если кто-то вообще может.

 — На это потребуется время, — говорит Лейлани, и её брат кивает.

— Нам нужно прикрыть большую территорию, — говорит Дюк, — и обеспечить безопасность семьи.

 — Тогда приступим, — говорит Вертер. — Спасибо всем, что пришли. Я продолжу работать над этой проблемой.

— Я все еще хочу тебя убить, — говорит мне Лизетта.

— Может, попробуем пережить потенциальный конец света, прежде чем начнутся убийства? — спрашиваю я.

— Я получу свое удовлетворение, — говорит она, после чего они с Лукасом исчезают со своих мест.

— Брау, я понимаю, что ты чувствуешь, — говорит Дюк. — На твоем месте я бы сказал то же самое. Я знаю, что это значит, и знаю, к чему это приведет. Но я прошу тебя не отступать. Я прошу об этом ради себя, своей семьи и всех наших людей.

— Если у меня появится идея получше, я ее озвучу, — говорю я.

— Это все, о чем я могу просить. Лаки маика’и, брау.

— Надеюсь, на гавайском это не значит "иди к черту", — говорю я.

— Если мы выживем, я тебе переведу. Алоха. — Дюк исчезает со своего места.

— Прости, — говорит Лейлани. — Не знаю, почему он так говорит. Мы уже много лет там не живем. О, и это значит "удачи". Вроде И, как бы то ни было, я надеюсь, что ты придумаешь план получше. Мне бы очень не хотелось умирать. — Через мгновение она тоже исчезает, и в комнате остаемся только мы с Вертером.

— Интересная компания, которую ты собрал, — говорю я.

— Как бы мне ни хотелось сказать, что я сделал это по доброте душевной, они единственные, кто достаточно близок к Дариусу и достаточно силен, чтобы попытаться сразиться с ним.

— Удивительно, что им вообще есть до этого дело. Где они были, когда появился Кецалькоатль? Или когда начались пожары? Они вообще пытались помочь? Или просто засунули головы поглубже в свои задницы и надеялись на лучшее?

— Многие из них покинули город, — говорит он. — Еще до того, как на сцене появился Кецалькоатль. Они знали, что он придет. Мы все знали.

— И вы ничего с этим не сделали, — говорю я. — Вы знали, что всех убивает ручная убийца Кецалькоатля?

— Знал.

— И все равно пытались меня убить.

— Ты этого не понимаешь, сынок, — говорит Вертер, — и вряд ли когда-нибудь поймешь. Это еще одна черта характера Роберта, которая, похоже, передалась через поколение и досталась тебе. У нас есть политика. Она должна быть. Хочешь знать, как выглядит война волшебников? Это чума, голод, землетрясения. Это как если бы в Чернобыле произошел критический выброс. Это как прорванные дамбы в Новом Орлеане.

— А вы что, контролируете себя? Это и есть ваша политика? Держите себя и друг друга в ежовых рукавицах так крепко, что вам и в голову не приходит подумать о простых людях? О нормальных людях?

— Скольких "нормальных людей" ты убил по пути в Миктлан, чтобы расправиться со своими богами? — спрашивает Вертер. — Судя по тому, что я слышал, счет шел на тысячи. Ты косил людей, как пшеницу. Сколько из них были случайными жертвами? Ты оправдываешь себя тем, что они были плохими людьми? Что они заслуживали смерти? Или ты просто прячешь это в своем ящике с лицемерием, на котором стоишь?

— Ты не знаешь...

— Нет, знаю, — говорит Вертер. — Это месть, это гнев, но прежде всего уязвленная гордость. Эта парочка из Миктлана поймала тебя, как рыбу на крючок. Тебя, мага. Некроманта. Человека, способного управлять самой жизнью и смертью. Как они только посмели? Если ты думаешь, что я не был на твоем месте, то ты идиот.

— Ты меня уел, — говорю я. — Я ходячая и говорящая бочка отрицания. Но, по крайней мере, я пытаюсь что-то с этим сделать. А ты что делаешь?

— Мы не лезем в дела друг друга, — отвечает он. — Ты думаешь, что мы все ничего не делаем, потому что мы такие высокомерные и могущественные, что нам просто все равно. Конечно, некоторые из нас такие. На самом деле таких немало. Но есть и те, кто готов пойти на многое, чтобы сохранить мир и не дать погибнуть сотням тысяч невинных людей. Представляешь? Убивать сотни тысяч людей? О, конечно. Тебе и представлять не нужно, верно?

— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы стать мотивационным оратором? Твои воодушевляющие речи великолепны.

— Я работал над ними несколько дней, — говорит он, но улыбка не касается его глаз. — Так как же ты собираешься выпутаться из этой ситуации?

— Извините?

 — Дариус, — говорит Вертер. — Как ты собираешься избавиться от него и при этом не погибнуть? У тебя же должен быть план.

— Охренеть, — говорю я. — Каждый раз одно и то же. Знаете, сколько магов искренне верят, что у меня есть какой-то гениальный и безотказный план по захвату мира, как у злодея из фильмов о Джеймсе Бонде? У меня, знаете ли, есть армия мертвецов. По крайней мере, так мне все говорят. Не знаю, где бы я их держал. Холодильники стоят дорого. А теперь еще и вы. С чего вы взяли, что у меня есть план?

— Потому что ты внук Роберта и не только внешне на него похож. Вы не так уж сильно отличаетесь.

— Ага, и он тоже устроил пожар в большей части Лос-Анджелеса, разозлив бога?

— Нет, его промахи никогда не были такими эпичными. Но ему всегда удавалось выпутаться в последнюю минуту.

Ты же понимаешь, что пять лет я был мёртв, да? Думаю, это официально можно считать тем, что я не смог выпутаться из передряги в последний момент.

— Ты был богом, Эрик. Последние пять лет ты правил Миктланом.