— Не смотри на меня. Не я дала ему это имя, — говорит она.

— Джеппетто. Мы зовем его Джеппетто. Кукольник. Господи. Так зачем же Джеппетто понадобилась бутылка? — спросил я.

— Чтобы открыть её самому?

— Но без меня он не сможет этого сделать. Так почему же он пытается меня убить?

— Может, он просто хочет тебя убить, потому что ты ему не нравишься, — говорит она.

— Я никому не нравлюсь. А он особенно не любит меня. Почему?

— Потому что ты можешь открыть бутылку?

— Ладно, а что, если Джеппетто хочет, чтобы она оставалась закрытой, и видит во мне угрозу?

— И ему нужна бутылка, чтобы сохранить ее в целости.

— Верно, — говорю я. — И если это так, то, возможно, у него есть план, как заткнуть ее.

— Или он просто не знает, что обереги разрушаются, и думает, что, если закопать бутылку, проблема решится. Нам нужно найти этого парня, — говорит Габриэла. Она встает и направляется к двери.

— Какого черта ты делаешь?

— Кажется, я только что сказала: нам нужно найти этого парня.

— Нет, не нужно. Ты сама сказала, что, если выйдешь на улицу, на твоей голове будет мишень.

— То есть я должна просто сидеть сложа руки?

— Можешь напрячь свой огромный мозг и попытаться придумать, как нам выбраться из этой передряги, — говорю я.

— Ты что, флиртуешь со мной?

— Апеллирую к твоему нарциссизму. Бутылка вот-вот разобьется, и я ничего не могу с этим поделать. Я расходный материал. А ты нет.

— Ты не сможешь меня остановить, — говорит она.

— Боже, Габриэла, я и не пытаюсь. Я пытаюсь заставить тебя найти выход из этой передряги.

— Возьми с собой Паллави, — говорит она.

— О нет, ни за что.

— Тебе понадобится кто-то, кто прикроет твою спину.

— Вот об этом я и беспокоюсь, — говорю я. — Она мне не нужна. У меня есть козырь. — Я достаю бутылку с духом, наполовину наполненную душой ребенка. — Не думаю, что он попытается что-то сделать, пока она у меня.

— То есть ты просто будешь ездить туда-сюда в надежде, что она укажет тебе верное направление?

— Ну да, вроде того. — Когда дело с Кетцалькоатлем не задалось, мы отправились на поиски его помощницы. В итоге объездили все окрестности, черт возьми. Она все так хитро подстроила, что мы не поняли, что это ловушка, пока не стало слишком поздно.

— Я не сторонник хитростей, — говорю я.

— Ой, заткнись и иди за мной. — Она берет бутылку и смотрит на нее. Внутри плещется душа, как жидкость в светящейся палочке.

У Габриэлы в здании есть прорицательница. Одна из ее бездомных сверхъестественных существ, асванг с Филиппин по имени Мариэль. Филиппинка с длинными черными волосами, дружелюбными глазами и милой улыбкой. Она выглядит совершенно как человек, пока не открывает рот и не поднимает второе веко. Свернутый в клубок язык длиной в полтора метра, острые как бритва зубы, смыкающиеся, как медвежий капкан, и светящиеся красные глаза, все это выдает ее с головой.

В одной руке она держит бутылку с духом, подвешенную в маленькой клетке из макраме. В другой iPad с открытым приложением "Карты". Бутылка уплывает из ее руки на юг.

Она водит пальцем по улицам на экране iPad, и бутылка перемещается туда, куда ее тянет. Это довольно изящная магия. Она заменяет карту реальным местоположением бутылки. Я очень надеюсь, что этот парень не на другом конце токсичной зоны. Добраться туда будет целая вечность.

Она водит пальцем по карте на юго-запад, мимо шоссе 10, через границу в токсичную зону, по Флауэр-стрит, пока… Черт. Джеппетто не на другом конце токсичной зоны. Он в самом ее центре.

Бутылка начинает вращаться, как волчок. Габриэла увеличивает масштаб карты, и вскоре бутылка замирает в неподвижном положении.

— Это… черт возьми, это же кампус Университета Южной Калифорнии.

— Библиотека Доэни, — говорит Габриэла.

И тут я вспоминаю.

— Ты там училась.

На старших курсах— Она говорит тихо, едва слышно, и в ее голосе слышится что-то вроде ностальгии и чего-то вроде ярости. — Мне удалось убедить своих преподавателей, чтобы они разрешили мне закончить там аспирантуру. Я навещала некоторых из них за несколько дней до того, как Вернон взорвался.

— Они...  У них получилось?

Нет. К утру следующего дня они были мертвы. Все унесло ветром на запад. Поменяйся ветер, и все это принесло бы сюда, и мы бы сейчас не разговаривали.

— Мне жаль.

За ее потерю, за их смерть. Тысячи и тысячи людей были бы живы, если бы я не разозлил Кецалькоатля и не привел его сюда.

— Я знаю, — говорит она.

Асванг смотрит на Габриэлу, та кивает и говорит:

— Вот и все, Мариэль. Спасибо. Я очень ценю вашу помощь. — Она кивает в ответ и протягивает мне бутылку.

— Это в токсичной зоне, — говорю я. — Что можешь о ней рассказать?

— Она токсичная, — отвечает она. — Взрыв в Верноне выбросил в воздух много тяжёлых металлов, ядовитых газов, ракетного топлива, растворителей и прочего дерьма. Всё это попало в почву и воду. По какой-то причине эти вещества не рассеиваются и не покидают этот район. Это из тех новостей, которые одновременно и хорошие, и плохие. Они не распространяются на другие районы, но никто толком не знает, как от них избавиться.

— Пять лет? Я умер всего через несколько месяцев после взрыва в Верноне. Многие чиновники твердили, что работы по очистке начнутся со дня на день. Они ждали, пока осядут газы тяжелее воздуха, которые поднимались в воздух с ветром и дождём. Я не особо обращал на это внимание, а потом у меня появились дела поважнее.

— Да. Из-за этого многие маги в городе немного нервничают. Нетипичные явления легко списать на что-то другое, но это привлекает внимание на более высоком уровне, чем хотелось бы. Большинство погибших до сих пор там. Пожарные, спасатели, Национальная гвардия, морская пехота, все пытались проникнуть вглубь, но их начинало косить как траву, не успевали они пройти и нескольких кварталов.

— Даже в костюмах химзащиты?

— Даже в герметичных военных машинах. Они пытались залетать на вертолетах и спускать людей сверху. Я не знаю всех подробностей, но слышал, как некоторые называли это место нашим Чернобылем.

— А маги? Кто-то же должен был туда сунуться.

— Да, — говорит Габриэла, — хотя некоторые сбежали еще до того, как мы поняли, что дело не в природной магии. Очевидно, что за этим кто-то стоит, но большинству все равно или они просто боятся смотреть слишком пристально. В этом деле задействовано много силы. Если за этим стоит Кукольник, то все еще хуже, чем я думала.

— Джеппетто, — говорю я. — Мы зовем его Джеппетто. Мне нужен противогаз.

— Нет. Ты что, ни слова из того, что я сказал, не слышал? Да половина этого дерьма разъест твою кожу.

— Я буду держать щит.

— Ага. А чем ты будешь дышать?

— Я возьму кислородный баллон.

— Дай-ка я уточню, — говорит Габриэла. — Ты хочешь сразиться с Кук… Джеппетто, поддерживая щит, дыша из кислородного баллона, который опустеет через четыре минуты, и вести с ним разговор, который, скорее всего, перерастет в драку, потому что до сих пор этот парень только и делал, что пытался тебя убить.

— Ладно, — говорю я, признавая ее правоту и пытаясь сохранить хоть каплю гордости. — В таком виде план не кажется осуществимым, но, знаешь, он все еще дорабатывается.

— Ты идиот, — говорит она.

— Я предпочитаю считать это импульсивным поступком.

— Есть способ получше, — говорит она.

— Я готов выслушать предложения.

— Хорошо, что у меня они есть. Ну давай же. Пойдем прогуляемся.

Я иду за ней по коридору из ее кабинета, мимо административной части, в само убежище. Помимо раздевалок и душевых, здесь есть большие общие спальни с кроватями, которые больше похожи на японские гробы, чем на двухъярусные кровати. Занавески, индивидуальное освещение, розетки, вентиляторы. Условия здесь роскошные, но это все же приют для бездомных, и как бы тщательно здесь ни убирались, все равно чувствуется какой-то дух не столько запах, сколько ощущение. В основном безнадежности. Отчаяние. Траур.