Я хочу сказать ей об этом. Не знаю, что именно: что это нездорово? Что ей не нужно так себя изолировать? Это не похоже на меня. Но, как ни странно, это похоже на Миктлантекутли. Древний бог не был намеренно жестоким, несмотря на то, что он и его жена сделали со мной и моей семьей. Я чувствовал его сострадание, его эмпатию, когда помогал душам в Миктлане.

Вместо этого я говорю:

— У тебя немного повышен уровень холестерина. Стоит обратить на это внимание.

— Извини?

— У тебя повышенный уровень холестерина. Нужно проверить. У тебя атеросклеротические бляшки.

— Я знаю. Мой врач сказал мне то же самое. Откуда ты знаешь?

— Не уверен. Думаю, это что-то вроде божественного похмелья. Но если говорить о том, что ты спросила, то да, я достаточно Миктлантекутли, чтобы что-то сделать с защитными чарами. Мне понадобится время, чтобы укрепить их, и, честно говоря, я не знаю, получится ли. Это не мои воспоминания.

— У тебя глаза почернели, — говорит она.

— Такое бывает. Похоже, это особенность богов смерти. — Я заставляю их измениться и чувствую, как они возвращаются в прежнее состояние. Я моргаю, и зрение приходит в норму. Она выглядит немного встревоженной, как будто переживает, что я увидел что-то, чего не должен была. Может, так оно и есть.

— Твоему зомби-бойфренду нужно что-то сделать с камнем в груди, — говорю я. — Как бы он ни боялся смерти, он не захочет оставаться здесь навсегда.

— Что? Санди? Нет, камень исчез. Он был уничтожен. Он не дает разлагаться трупам, поедая сердца, которые я приношу ему из патологоанатомических лабораторий.

— Угу. Ну, если ты так говоришь, — говорю я. — Но, может, тебе стоит поговорить с ним об этом. Потому что его душу удерживает не сердце, а что-то другое.

— Я так и сделаю. — В ее глазах появляется почти тревожный блеск, уверенность немного сдает позиции, появляется неуверенность. Она встревожена. Я не хочу ее расстраивать, но если она встревожена сейчас, может, стоит встревожить ее еще больше. Сейчас я не знаю, что о ней думать.

— И я вижу в твоей душе стальную медвежью ловушку. Ты крепко держишься за что-то. — Реакция не заставляет себя ждать. В ее глазах появляется неподдельный страх, которого я никогда раньше не видел.

— Что ты увидел?

— Не так уж много, — говорю я. — Кого-то. Человека. Может быть, воспоминание. Но не могу понять, кого именно. Ты крепко держишь эту штуку.

— Прекрати, — говорит она.

— Я и не начинал. Я даже не знаю, как это произошло и почему прекратилось. Так что нет смысла просить меня не делать этого снова.

— Ты мне врешь? — говорит она. — Ты правда ничего не видел?

— Нет, я не вру. И я правда не видел, что ты там держишь, но я понимаю, что ты не собираешься отпускать это в ближайшее время, хочешь ты того или нет.

— Черт возьми, — говорит она. Ее самообладание начинает давать трещину.

— Ты не в своей тарелке, — говорю я. Такого я еще не видел. — Здесь происходит гораздо больше, чем ты мне рассказываешь, не так ли?

— Расскажи мне в точности, что ты видел, — говорит она.

— Не-а, — говорю я. — Я не обязан перед тобой ни в чем отчитываться, кроме того, как посмотреть на бутылку, которая, надеюсь, у тебя с собой, чтобы я мог покончить с этим дерьмом. И прежде чем ты скажешь какую-нибудь глупость, нет, друзья не возвращают мертвых друзей к жизни.

Она обхватывает голову руками, и я вижу, насколько она устала. Она так умело изображает храбрость, что невозможно понять, что это всего лишь маска, пока она не спадет.

— Прости, — говорит она. Не думаю, что когда-либо слышал эти слова из ее уст. — Мне нужна твоя помощь, и я не могу сожалеть о том, что сделала, но мне жаль, что из-за этого пострадал ты.

Несколько мгновений я молчу.

— Может, расскажем друг другу, что, черт возьми, происходит? Я начну. Можешь в любой момент меня перебить. Итак, я просыпаюсь, а меня рвет этой черной жижей на бетонный пол...

На то, чтобы все рассказать, уходит три часа. Габриэла по ходу дела заполняет несколько пробелов.

— Это ты звонила мне в мотель?

— Я пыталась предупредить тебя, чтобы ты уходил, — говорит она.

— Что ж, получилось. Звонки в мотель, это всегда плохо. Так ты знаешь, кто был тот парень с глиной, который пришел за мной?

— Он называет себя Кукольником, — говорит она. — Самодовольный придурок, который считает, что знает, что для всех будет лучше.

— Ха, я таких не знаю.

— Да ну тебя. Никто из тех, с кем я разговаривала, его не любит и не хочет о нем говорить. Я ни у кого не смог выведать его имя, хотя ясно, что некоторые его знают. Он создает эти симулякры, посылает их с поручениями, иногда устраивает теракты. Но дело в том, что он, похоже, делает это не ради выгоды. Все, кого он устранил, были мерзавцами, и все были рады, что их больше нет. Но когда он это делает, он ничего не забирает. Позволяет стервятникам слетаться и драться за остатки. За последние несколько лет в городе появилось много таких вот маленьких вакуумных насосов власти.

— У него есть ребенок, — говорю я.

— Я об этом не слышала. Ты уверен, что это его ребенок?

— Может, ученик. Судя по всему, он в ужасе от этого парня. Пришел за мной, когда еще не был готов, в надежде выслужиться перед стариком. — Я достаю из сумки-мессенджера банку с кусочком души и ставлю ее на стол. — У меня тут его половина. — Я рассказываю ей о последнем нападении.

Габриэла берет банку, вертит ее в руках, рассматривая с нежностью ювелира, изучающего бриллиант.

— Я не понимаю. Зачем ты это сделал?

— В качестве козыря. Если я правильно оцениваю ситуацию, папочка будет очень заинтересован в том, чтобы вернуть это. А еще из этого кусочка души можно сделать отличный компас, чтобы найти его целиком.

— И ты надеешься, что он приведет тебя к нему.

— У меня были идеи и похуже, — говорю я. Она удивленно поднимает бровь. — Что? У меня бывали идеи и похуже. Ты и сама в этом участвовала. — Она игнорирует мои слова.

— Мне сообщили, что он отправил за тобой машину. Я пыталась тебя предупредить. Я послала туда своих людей, но к тому времени, как они добрались, все были мертвы, а ты уже и след простыл. — Она делает паузу.

— Я в этом хорош. Так что там с Паллави?

Что-то в имени Паллави и в том, что она ракшаси, не дает мне покоя. Что-то, что я прочла давным-давно.

— Мы познакомились в Лондоне несколько лет назад, — говорит она. — Я пыталась понять, как вернуть тебя. Что-то преследует ее уже, не знаю, несколько сотен, а может, и тысяч лет. Она не говорит, что это, но он ракшаса и вроде как ее родственник.

— Звучит не очень.

— Так и есть. Он подбирается все ближе, она ускользает от него на несколько десятилетий, а потом он возвращается, как вирус герпеса. Я почти уверена, что он хочет ее убить. И однажды он ее настигнет.

— Но ты не уверена.

— Ты мог заметить, что Паллави обладает определенным... качеством.

— Я бы сказал, что она немного не в себе. Но я не знаю, свойственно ли это ракшасам.

— Это свойственно ракшасам. Они опытные охотники. Хищники от макушки до хвоста. Паллави не исключение. Хотя она не такая кровожадная, как, по ее словам, другие. Но будь осторожен. Если она начнет к тебе приставать, то может попытаться тебя съесть. Или трахнуть тебя. Думаю, для нее это практически одно и то же.

— Звучит заманчиво.

Габриэла бросает на меня недовольный взгляд.

— Я бы не советовала, — говорит она. — Она чуть не загрызла одного из моих парней. Он попал в реанимацию. Ему еще повезло, что она его не съела. Хотя одну почку она все-таки забрала.

— Все равно звучит заманчиво. Ты считаешь, что тот, другой, такой же хищник?

— Судя по тому, что она рассказывает, да. И даже больше.

— Так почему она? Зачем ее в это втягивать?

— Я не очень хорошо разбираюсь в ее магии. Ее сложно обнаружить, когда она ее использует. А если вокруг много магического шума, то это практически невозможно. Она делает то, что, похоже, заложено в ее природе, но она не сыплет заклинаниями, как мы. И ее понимание ритуальной магии намного глубже, чем у всех, кого я встречала. У нее были идеи, которые я даже не рассматривала, потому что не думала, что они вообще возможны. На самом деле нам потребовалось несколько попыток, чтобы все получилось.