Что, черт возьми, мне теперь делать? Когда эта оболочка окончательно издохнет, что тогда? Я куда-нибудь уйду. В Миктлан? Или еще куда-нибудь? Кто на этот раз попытается забрать мою душу? Я найду того, кто это сделал, и надеру ему задницу.

Никто не вернет меня из мертвых и не останется безнаказанным.

Я еду по Лос-Анджелесу посреди ночи, мимо новых зданий, пустырей и мест, где из земли торчат обгорелые остовы домов, словно руки, тянущиеся из открытых могил. Прошло пять лет, и те места, которые, как я ожидал, будут отстроены заново, автострады, высотные здания, богатые районы, жители которых не успели полностью покинуть свои дома перед пожарами, выглядят вполне прилично. А что с остальными? Это повторение последствий беспорядков 1992 года, когда самые пострадавшие районы пришли в полный упадок. Только на этот раз к ним добавился кошмар в виде непригодной для жизни пустоши на месте части Южного Лос-Анджелеса.

Надо будет спросить у Тиш, что там за токсичная зона. Отравление тяжелыми металлами? Радиация? Токсичные химикаты? Все вышеперечисленное и даже больше? В таких местах нужно опасаться не только химикатов, но и того, что может вылезти из грязи и сожрать тебя заживо. Я бы не удивился, если бы там была еще и какая-то магическая токсичность. Я видел, как магия может искажаться в таких местах.

Это хорошо для магии смерти и разрушения. Но не для той магии смерти, которой занимаюсь я. Ну ладно, технически это она и есть, но ничего хорошего из этого не выходит. Позови мертвых в такое место, и вместо призраков ты, скорее всего, получишь ожившие трупы. Или призраков в оживших трупах. Или просто кучу трупов. Из ниоткуда. Однажды я попытался провести массовый призыв призраков на свалке в Нью-Джерси, и вместо этого почти час с неба сыпались расчлененные части тел. Готов поспорить, что "Бригада зачистки" сейчас занята тем, что прячет все магическое дерьмо, которое выползает из зоны.

Надо свалить отсюда и не оглядываться. Я уже так делал. И могу сделать снова. Заеду в Вегас, навещу кое-кого. Нет, постойте. Люди, которых я встречу в Вегасе, не те, кого я хочу видеть снова. Мексика точно не подходит, как и Сан-Диего, да и вообще все южные штаты. Флорида и Джорджия, плохая идея. Северная и Южная Дакота ужасная идея. Я что, разозлил кого-то из канадцев? Не помню. Это не имеет значения. Конечно, мне стоило бы поехать, но я знаю, что не поеду.

Опухшие веки напоминают мне еще об одной неприятной особенности жизни. Уоррен Зевон^[6] утверждает, что после смерти сон не нужен.

Шоссе 110 заканчивается на развязке 405. Конусы, бочки с водой, бетонные насыпи и большой знак с надписью "Объезд" дают понять, что лучше держаться от этого места подальше. Настоящая токсичная зона находится в паре миль к северу, но они не шутят.

Я съезжаю на Вестерн-авеню и начинаю искать место, где можно переночевать. Весь этот район, город-призрак. В буквальном смысле. Здесь полно Отголосков, Призраков и довольно много Странников. Пустые участки, заброшенные здания. Я проезжаю мимо нескольких мотелей с закрытыми окнами, но, судя по сорнякам на парковках, они уже давно не работают.

Я заезжаю на парковку у полуразрушенной церкви, где повсюду разбросаны палатки, машины и дома на колесах. У стены церкви стоят несколько трейлеров Федерального агентства по управлению в чрезвычайных ситуациях с душевыми и туалетами, а неподалеку под большим навесом устроена импровизированная кухня.

Я нахожу место недалеко от въезда на парковку. Если мне понадобится быстро уехать, я не задену ничью палатку. На меня бросают любопытные взгляды. Ко мне направляются несколько человек, но потом передумывают.

В таких ситуациях чем больше людей, тем безопаснее. Через какое-то время племя начинает разбираться, кто опасен, а кто нет. Меня не прогоняют, но и не радушно принимают. Может, дело в темных очках, которые я надеваю по вечерам, а может, в моем поведении. В любом случае я полагаюсь на свою интуицию.

Я расставил несколько полусонных часовых, стараясь быть как можно менее заметным и делая вид, что осматриваю машину на предмет повреждений. Пара детей какое-то время наблюдают за мной, потом им становится скучно, и они уходят. Закончив с этим, я отодвигаю водительское сиденье до упора назад и вниз и погружаюсь в беспокойный сон.

Утро наступает внезапно, как звон бьющегося стекла. Я резко просыпаюсь, солнечный свет обжигает глаза. Мне требуется секунда, чтобы вспомнить, где я и что произошло. Я смотрю в зеркало заднего вида и, к счастью, вижу, что глаза вернулись в норму.

Люди сворачивают лагерь. Машины уезжают, но большинство автодомов остаются. Люди готовят завтрак на кухне. У них тут образовалось что-то вроде коммуны. После пожаров многие либо уехали из Лос-Анджелеса, либо остались в лагерях для беженцев, организованных Федеральным агентством по управлению в чрезвычайных ситуациях.

Те, кто мог, отстроили свои дома заново. Проблема была в том, что более 60 % жителей Лос-Анджелеса снимали жилье. Им некуда было идти, поэтому они либо уезжали, либо устраивали такие коммуны на парковках.

Ко мне подходит женщина азиатской внешности с десятилетним ребенком в футболке с покемонами. Она протягивает мне тарелку с едой. Пахнет вкусно, и, черт возьми, я голоден, но для меня это просто передышка. Таким, как я, здесь не место. Такие, как я, отравляют все вокруг.

— Вы уверены? — спрашивает она, когда я отказываюсь от еды.

— Кто-то здесь должен есть больше меня, — говорю я. — Я благодарен за то, что меня не выгнали прошлой ночью, когда я приехал.

— Не волнуйтесь. Это церковная парковка, — говорит она. — Пастор никого не прогоняет. По крайней мере, если может. Иногда копы пытаются выгнать нас из-за какого-нибудь разрешения. Это вымогательство. Они здесь только в это время. Кстати, меня зовут Лани.

— Эрик. — Я наклоняюсь и улыбаюсь мальчику, надеясь, что моя улыбка не выглядит пугающе. Он прячется за мамой. Неудивительно. Не думаю, что последние несколько лет были для него легкими. — Как тебя зовут?

Он смотрит на маму, которая пытается его подбодрить, но мальчик не реагирует. Я не буду настаивать.

— Извини, — говорит Лани. — Это Мэтью. У него… были проблемы с адаптацией.

—  У всех нас такое было, да?

— У кого-то лучше, у кого-то хуже. Это помогает. Мы заботимся друг о друге. Господь знает, что больше никто этого не сделает. — Она замечает мой взгляд, брошенный на церковь, и смеется. — Пастор, унитарианка-универсалистка. Ей все равно, во что вы верите, во что не верите или во что-то еще. ЛГБТ-сообщество, гетеросексуалы, трансгендеры, ей все равно. А если кому-то не все равно, то это место не для них. Она даже больше не проводит службы. Убрала все скамьи и поставила двухъярусные кровати.

— Как насчет вас?

— Я... не знаю. Я здесь, вижу все это. Не знаю, как это назвать. Гуманитарная деятельность? Раньше я верила в Бога, но теперь... — она оглядывается на мальчика, который присел на корточки и наблюдает за цепочкой муравьев, ползущих по тротуару. — Я верю в этого мальчика. Я верю в людей.

Когда-то я бы назвал ее наивной. Но теперь я думаю, что, может быть, она права. Жаль, что я не могу разделить ее оптимизм. Я достаю стикер с надписью "ПРИВЕТ, МЕНЯ ЗОВУТ", складываю его пополам и записываю свой номер.

— Ты меня не знаешь, — говорю я. — Но если тебе понадобится помощь, кто-нибудь прилетит на метле, кто-нибудь даст тебе пинка под зад? Позвони мне. Днем или ночью. Особенно если это что-то... странное.

Она берет стикер, приподняв бровь и слегка улыбнувшись.

— Странное?

— Да. Ты поймешь, когда увидишь.

— Что, например, зомби? Оборотни? Призраки? Волшебники?

— Да, — говорю я. — Особенно призраки и волшебники.

На ее лице появляется скептическое выражение, которое я прекрасно понимаю. Я чокнутый. Я какой-то случайный сумасшедший с улицы, который пялится на толпу.