Мы с Егоровой переглядываемся, и я вопросительно приподнимаю брови. А потом, не сдержавшись, подмигиваю. Склонив голову, она прячет улыбку за волосами и замечает:

— Не думала, что могу.

— Конечно! Почему нет? То есть если твои…если твоя…черт, с кем ты сейчас живешь, совсем забыла! Короче говоря, оставайся, если можешь. Но я надеюсь на вашу благоразумность!

Погрозив мне пальцем, мама смеется чуть хрипло и, сама себя оборвав, качает головой.

Добавляет:

— Какой бред, благоразумие в восемнадцать лет.

Рассмеявшись, Лада целует меня в скулу и говорит:

— Тогда я позвоню Вете. Пойду какой-нибудь фильм выберу. Посмотрим под мороженое?

Дождавшись моего кивка, она выходит, оставляя нас с мамой вдвоем.

С минуту оба молчим, а потом я спрашиваю:

— Зачем ты меня оставила?

Может, и следовало бы начать издалека, но по большому счету меня интересует именно это. Долго ходить вокруг можно было раньше. А сейчас, когда бабка выкатила мне нелицеприятную правду прямо в лоб, от чего я уехал с нервным срывом в клинику, уже не до расшаркиваний.

Мама поднимает на меня покрасневшие глаза и отвечает твердо:

— Потому что я тебя очень любила.

— Как можно любить ребенка от насильника?

— Матвей, — она касается моей руки, — когда-нибудь ты станешь отцом и сможешь хоть немного меня понять. Но тебе никогда не стать матерью, поэтому остается только поверить моим словам. Я тебя любила. Сразу. И очень сильно. Таких слов нет, чтобы описать, насколько. Ты — мой ребенок, и всегда им был.

Болезненный спазм пережимает горло, и мне приходится откашляться, чтобы спросить:

— Но ведь не только. Неужели не подумала, что могу быть похож на него?

— Нет. — Она вздыхает. — Слушай, я никогда не была идеальной матерью. Даже просто хорошей не была. Но, когда мама сказала мне делать аборт, я послала ее на хрен. Впервые в жизни. И это так легко мне далось, что я сама удивилась. Даже если бы она меня из дома выгнала, я бы ее не послушала. Убить свое дитя? Нет. Я на такое была не способна.

— Зачем соврала про отца? Он ведь тебя бросил? До или после беременности?

Мама убирает волосы за уши, поправляет на себе домашнюю велюровую кофту, аккуратно раскладывая на спине капюшон. После этой короткой передышки снова возвращается взглядом ко мне.

Отвечает:

— Я забеременела, и он ушел. — Заметив мой взгляд, выставляет указательный палец, дает знак не перебивать. — Не понял меня, но обвинить его в этом никто не может. Я уже была матерью, но он-то отцом не был. И, скорее всего, никогда бы не смог им стать для тебя. Так что так было лучше.

— Ты ведь его любила?

Приложив пальцы к губам, растирает их, кажется, выигрывая еще пару минут.

И соглашается:

— Да, любила. Но меньше, чем тебя. Мне хотелось сохранить эти воспоминания для своего сына. Это были счастливые отношения, такая история красивая. — Смеется горестно. — Запала на него в школе, ждала долго, потом так ярко все было… Я хотела вот так про твоего отца рассказывать.

Смотрю на маму в легком шоке. В этот момент рад тому, что препараты немного трансформировали мои эмоции, приглушив их.

Она не соврала. Она просто выдумала. Как ребенок… Как девчонка девятнадцатилетняя, вот в таком же розовом костюме, просто взяла и сочинила для меня папу.

— Честно говоря, я понимаю, что одной любви было недостаточно, — замечает мама бесстрастно. — Когда твоя бабушка смирилась с моим решением, я радостно на нее тебя и скинула. С друзьями гуляла, отношения заводила, как-то еще умудрялась работать. Вот и получилось, что оставить-то я оставила, а вырастили тебя мои мама с папой.

Я молчу. Невозможно всегда по жизни поступать правильно, можно к этому только стремиться. И уметь исправлять свои косяки. Пока сложно оценить, насколько хорошо мы все с этим справляемся.

Мне сейчас не хочется глубоко копать, я и так зарылся неслабо. Мне нужно найти опору.

Спрашиваю:

— Почему мы съехали от них? Раз так удобно было.

— Ну я уж не совсем аспид, — отвечает она мягко. — Папа умер, а он всегда был буфером таким… умел смягчать ситуацию. Мама становилась все хуже, потом болтать начала по соседям, тебя во дворе задирали. Я поначалу делала вид, что не замечала, а потом услышала крики с улицы, выглянула в окно, а ты там дерешься. У меня сердце разбилось, Мот. Ты знаешь, дети так страшно дерутся, как будто убивают друг друга. А мама встала рядом со мной и говорит…мол, скотина неблагодарная, я ему штаны только выстирала. В общем, после этого и переехали.

— Понятно, — выдавливаю сипло.

В попытке собраться тру шею ладонью и смотрю на кухонный стол, с особой тщательностью разглядывая каждую потертость и след от ножа. Якорю себя в этом моменте, стараясь не сорваться в воспоминания или мрачные размышления.

Спустя пару минут спрашиваю последнее, что меня интересовало:

— Почему бабка мне не сказала? За все эти годы ни разу.

— Я ей запретила. Угрожала, что в таком случае она больше никогда не увидит ни тебя, ни меня. Хотелось бы мне верить, что именно это сыграло роль, — сморщившись, качает головой. — Или думать, что она все-таки дорожила внуком, тоже было бы хорошо. Но я предполагаю, что она просто так и не смогла меня понять. И не верила, что кто-то другой сможет. Одно дело — рассказать о…самом факте. Сетовать на то, что дочь вела себя неправильно. Что провоцировала всех мужчин в мире тем, как одевалась и в какое время возвращалась домой. И совсем другое — признаться в том, что у нее самой в голове так и не уложилось.

Когда она замолкает, чувствую опустошение. Не болезненное, в чем-то даже приятное, потому что внутри не выжженная пустыня, а скорее комната, из которой вынесли абсолютно все. И теперь надо просто решить, что стоит вернуть обратно и в каком порядке расставить.

— Устал? — спрашивает мама.

— Есть немного.

— Иди отдыхай. Потом еще поговорим, если захочешь.

Я поднимаюсь со своего места и, помешкав, все-таки подхожу к ней, чтобы коротко обнять. Мама целует меня в лоб и похлопывает по плечу.

Говорит уверенно:

— Я тобой горжусь, Матвей. Я очень люблю. Лучшего сына невозможно было представить.

Недоверчиво качнув головой, я отпускаю ее. Откровенно говоря, представить-то уж точно можно было кого-то получше. Но маме об этом не говорю.

Иду к себе и там замираю на пороге, остановившись взглядом на Ладе. Она лежит на кровати на животе перед ноутбуком, болтает в воздухе ногами, пока на экране какой-то псих размахивает бензопилой.

Егорова поворачивается ко мне и молча протягивает в мою сторону руку. Когда не двигаюсь, нетерпеливо перебирает пальчиками, поторапливая.

Тогда, усмехнувшись, я все-таки подхожу и ложусь рядом, где она сразу обвивает руками мою шею и шепчет на ухо:

— Я тебя люблю, бычара.

А я думаю, что первым делом в пустую комнату я бы занес Ладу.

Лада

— В принципе, хозяйка не против даже домашних животных, но у меня никого нет. Ну, кроме моих тараканов в голове, — радостно сообщает высокая брюнетка, когда я уже обуваюсь в коридоре.

Рассеянно улыбнувшись, проверяю телефон. Там ничего. Господи, если бы только эта милая девушка знала, что ее тараканы не идут ни в какое сравнение с моими собственными, и уж тем более с теми, что живут в голове моего парня…

Спрашиваю:

— А когда можно заезжать?

— Моя соседка к концу недели заберет свои вещи, — пожимает плечами. — А там уж как ты решишь.

— Спасибо, что все показала, — улыбаюсь ей.

— Ой да не за что!

Девушка отмахивается и подает мне куртку с вешалки. Нас познакомил Костик из универа, когда увидел мой пост о том, что я ищу съемное жилье. Вроде бы они учились вместе в школе.

— Лада, — зовет меня, когда я уже за порогом.

— Да?