В ужасе зажимаю рот ладонью. Боже, это катастрофа!

— Твоя мама? — спрашивает Стрелков едва слышно.

Я киваю, и он проговаривает так же тихо и спокойно:

— У меня тонировка пятак вкруг. Она нас не видит.

Сердце колотится в истеричном темпе, руки подрагивают, но я стараюсь максимально осторожно перелезть на пассажирское сидение. Одергиваю платье, поправляю волосы, снова прикладываю пальцы к губам.

Мама тем временем придвигается ближе и ладонями создает себе «окошко» так, чтобы они касались и стекла, и ее лица.

Слышу ее глухой голос:

— Лада, я знаю, что ты там!

Мот усмехается:

— Все еще не видит. Будь уверена.

— Но мы же не можем тут прятаться до утра, — произношу осипшим голосом. — Я пойду.

— Лада…

— Не переживай, все будет в порядке. Только не выходи.

И, бросив на Стрелкова последний извиняющийся взгляд, я открываю дверь. А когда вылезаю из машины и поворачиваюсь к маме, вижу, что он меня, конечно, не послушал.

— Быстро домой, — бросает она мне жестко.

И следом окидывает демонстративно оценивающим взглядом Матвея, который встает перед ней в полный рост, сунув руки в карманы.

Мешанина эмоций меня как будто кипятком ошпаривает. Мне стыдно, страшно и мерзко.

Стараясь, чтобы голос звучал твердо, говорю:

— Мама, перестань.

— Это с ним ты время проводишь? — интересуется насмешливо.

Привыкшая считывать ее состояние, вижу, что она сама на грани. Еще немного, и начнет орать на ультразвуке и молотить кулаком по ближайшим поверхностям. Мама никогда в жизни меня не била, но в детстве я часто закрывала уши руками, когда она выходила из себя.

— Здравствуйте, — произносит Стрелков так вежливо, что это даже кажется агрессивным, — меня зовут Матвей.

— Да мне плевать, как тебя зовут! Я поверить не могу! Андрей такой замечательный мальчик: перспективный, обеспеченный, учится, занимается спортом! А ты шоркаешься вот с этим?!

На последней фразе она всплескивает руками и непонимающе указывает на Мота сразу всеми пальцами. Будто действительно никак не может взять в толк, как мы можем общаться.

Один раз, еще в школе, мы с Ветой видели, как нашу зареванную одноклассницу вела домой ее мать. Волокла за собой по улице, грубо ухватив за локоть, и отчитывала так громко, что весь район был в курсе предмета спора. Я тогда подумала — как же ужасающе ей сейчас стыдно.

И, глядя на свою маму сейчас, я вдруг вспоминаю ту ситуацию. И чувствую себя девятиклассницей, которую за шкирку ведут домой на глазах у всех.

Только вот я не загулялась с друзьями, не пила тайком алкоголь в подъезде, не прятала двойки по алгебре. Я пыталась отстоять себя. Уже долбаных восемнадцать лет я никак не могу этого сделать.

— Мама!

— Помолчи!

Стрелков на мгновение сжимает зубы, от чего под кожей проступают желваки, а потом продолжает так же сдержанно и спокойно:

— Мы не шоркаемся, мы встречаемся. Ваша дочь…

— Чтоб я тебя рядом с ней больше не видела, — перебивает мама.

Огибает капот машины и берет меня за локоть, усиливая ассоциации с дурацким воспоминанием. Заторможено отмечаю белые снежинки на ее черном пальто и автоматически делаю пару шагов. Беспомощно оборачиваюсь на Стрелкова и впервые наблюдаю его таким злым.

— Увидите еще не раз, — цедит сквозь зубы.

Качаю головой и одними губами прошу его: «не надо».

Он снова сжимает челюсти и остается стоять на месте, пока мы идем к подъезду.

А потом я слышу, как Мот кричит, абсолютно не стесняясь:

— Я тоже влюблен, Лада! Ты лучшее, что со мной случалось!

И я смеюсь. И это совершенно искренний и счастливый звук, потому что вот оно, самое важное, что произошло за вечер.

Мама же молчит до самой квартиры. Ей всегда было важно, что подумают люди вокруг — о нашей семье, ее карьере или новой прическе, моих успехах в учебе. Обо всем. Мне кажется, она жалеет, что не сдержалась, и кто-то из соседей мог видеть некрасивую сцену из окна.

Но вот когда за нами закрывается дверь, тут же кричит:

— Ты в своем уме?! Разуй глаза, Лада!

Молча снимаю ботинки и пытаюсь заставить руки не трястись, когда вешаю пальто в шкаф, пока мама продолжает орать:

— Наглый! Неблагополучный! От него просто воняет безысходностью!

— А от тебя просто несет высокомерием, — выдаю дрожащим голосом.

— Побойся Бога, Лада!

— Знаешь что, лучше бы ты его боялась!

— А ну-ка следи за речью! — все-таки срывается на визг.

Но я, стоя на пороге своей комнаты, выдаю на контрасте тихо, но твердо:

— Хватит, мама. Я буду встречаться с кем захочу и делать что считаю нужным. Законодательство позволяет.

— Взрослая! Просто охренеть, какая ты стала взрослая, Лада! Я тоже встречалась с кем хотела и посмотри, где я оказалась. Твой отец сбежал при первой возможности, думаешь, этот парень в спортивном костюме не испарится?

— При чем тут это?

— Вы в машине сидите по сорок минут! — снова срывается. — Думаешь, поверю, что об искусстве разговариваете?!

— Это не твое дело.

— Даже не думай приходить ко мне с положительным тестом.

Скрестив руки на груди, вглядываюсь в ее пылающее лицо. Щеки горят, движения дерганные, глаза стеклянные. Скорее всего, мама сейчас даже толком меня не слышит, слишком далеко унесла ее волна собственного гнева.

Интересуюсь буднично:

— А если бы от Андрея забеременела, ты бы против не была? Правильно?

— Правильно!

— Супер. Я поняла.

— Думаешь, Матвей твой прекрасный просто так про любовь напел? Любые слова — только бы к тебе в трусы залезть!

Я хмыкаю и чувствую, как гнев слепит. Потому сообщаю медовым голосом:

— О, Мот в моих трусах уже давно желанный гость! Ты права, в машине мы не о современном искусстве разговариваем. Трахаемся только в путь!

И, заскочив в комнату, хлопаю дверью.

— Идиотка! — орет мама, но голос ее звучит уже глухо.

Щелкаю замком и сообщаю громко:

— Счастливая идиотка.

— Из комнаты не выйдешь больше, поняла?

И финалит это ударом ладонью в дверной откос. А я закрываю лицо руками и сползаю на пол. Господи, помоги. Пожалуйста, если ты есть, просто помоги…И прости меня за все.

Матвей

У мамы тоже бывают плохие дни. Не такие, как у меня, но я всегда знаю, когда ей грустно. Обычно смешливая, общительная и кокетливая, в такие моменты она замедляется и всегда берет старый альбом с фотографиями. Как будто у заводной игрушки садятся батарейки.

Вот и сейчас я захожу домой и, разувшись, сразу вижу ее фигуру в темной кухне за столом. Сидит, не двигаясь, и смотрит в окно.

Там, как в слоумо, медленно кружатся хлопья снега. Тот ливень и правда был последним.

— Мам? Я включу свет?

— Конечно, — она поворачивается и улыбается мне. — Я просто задумалась.

Щелкнув выключателем, приближаюсь и кладу ладонь ей на плечо.

Спрашиваю:

— Как дела?

— Все хорошо. Садись, будешь есть? Я приготовила плов.

— Давай. А ты чего дома, завтра разве не выходная?

— Нет. Артур заболел, так что выхожу вместо него.

— А че девчонок своих не позвала? — интересуюсь с доброй иронией.

Моей маме еще нет и сорока, а вот ее соседки значительно старше, но их такие мелочи не волнуют, и называют они друг друга исключительно «девочки».

Потрепав меня по волосам, шутливо тут же толкает в голову.

Говорит:

— Сегодня не захотелось.

Пока мой ужин греется, я открываю альбом и начинаю перелистывать страницы, разглядывая баб Лену с дедушкой, которого почти не помню, и маленькую маму. Дохожу до школьных фотографий с подружками и одноклассниками. Почти на всех мама либо дурачится, либо хохочет.

— Ты была смешная, да?

— Я и сейчас ого-го! — Ставит передо мной тарелку и вручает вилку. — Чего была-то?