Матвей смотрит на меня внимательно и долго. Молчит. Мне становится немного тревожно за то, какие мысли сейчас бродят в его голове. Я много храбрюсь и улыбаюсь действительно искренне, потому что настроена по-настоящему оптимистично, но то, что мне достался очень непростой мальчик, отрицать не буду.

— О чем думаешь? — решаю спросить напрямую.

Помедлив, Стрелков произносит:

— О том, какая ты сильная. О том, что я все пропустил. И о том, как бы не сделать твою жизнь хуже.

— Ты ничего не пропускал, — возражаю, — я занималась своими проблемами, а ты — своими. К тому же, как ты думаешь, кто перевез все мои вещи к Ветке?

Я поднимаюсь с кровати, придерживая покрывало, и начинаю крутиться, выискивая свою одежду. Мот приподнимается на локте и уточняет озадаченно:

— Кто?

— Руслан. Ну, который из твоих пацанов. У него такая милая девушка, обалдеть просто!

— У Руса? — Стрелков усмехается. — Удивительно, но да.

Пока я опускаюсь на колени, чтобы вытащить из-под кровати свой носок, Матвей надевает треники и останавливается около окна. Потом открывает створку и свешивается на улицу, видимо, чтобы обозреть весь двор.

Затем оборачивается ко мне с отчетливым испугом в глазах:

— Где бэха? Я разве не парканулся около дома?

— Мот, холодно, закрой. Она в гараже. Вообще-то ее хотели в сервис отогнать, но Ося сказал, что ты руки оторвешь, если твою девочку кто-то чужой тронет. — Прижимая к груди одежду, фыркаю: — Я даже почти приревновала!

Стрелков подходит и крепко прижимает меня к себе. Ставит подбородок мне на макушку и говорит:

— Не раздумывая продал бы бэху, если бы это было нужно моей девочке. Она у меня одна. Девочка, в смысле. За руль мне все равно пока нельзя.

— А потом?

Прикрыв глаза, прижимаюсь щекой к крепкой груди. Там бьется сердце. Оказалось, что очень нежное и трепетное, а все думали — бычара.

— Посмотрим, — отвечает уклончиво. — Так-то и лобовуху тонировать запрещено.

Матвей отпускает меня, и я иду в ванную с ворохом одежды, пока за мной по полу волочится покрывало. Наверное, выгляжу комично, но я давно не чувствовала себя так спокойно и комфортно.

— Лада.

— А? — высовываю голову обратно в коридор.

— Все знают, где я лежал?

— Нет. Только то, что ты в больнице, и к тебе нельзя. Кажется, у вас не принято задавать лишние вопросы. А помогать друг другу — вполне.

Стрелков кивает, дожидается, когда я снова прикрою дверь и опять окликает:

— Лада!

Отзываюсь нетерпеливо:

— Ну что?

— Ты очень красивая.

— А ты, похоже, научился делать комплименты.

— Ага. В душ и без меня?

— Мот! — укоряю со смехом и наконец закрываюсь в ванной.

И в этот момент почти готова вернуться к теории о половинках. Потому что разве он не моя недостающая часть?

Матвей

Когда Лада выходит из ванной, то все же кормит меня шарлоткой с яблоками.

Говорит:

— Ирина…ой, — хмурится, одергивая себя, — то есть мама твоя встала сегодня пораньше, испекла.

— Ты можешь называть ее, как тебе удобно, — замечаю резонно.

Егорова пальцем подбирает крошки со стола, пожимает плечами. Потом говорит задумчиво:

— Все странно немного. Мы встречались несколько раз, пока тебя не было, один раз я даже ночевала тут.

Чуть не поперхнувшись, удивленно вскидываю брови. Тщательно пережевываю пирог и говорю:

— Серьезно?

— Да, спала у тебя.

— В моей постели?

— Ну да.

— Думала обо мне? — интересуюсь с ухмылкой.

Лада щелкает меня по лбу и со смешком отвечает:

— Прямо-таки вижу, как к тебе возвращается жизнь.

— Мне просто не хватало хорошенькой блондиночки рядом, — пожимаю плечами. — О чем говорили? С мамой.

Егорова поднимается, забирает у меня тарелку, тут же принимается ее мыть. Рассказывает спокойно:

— О тебе, конечно. Просто ей нужна была поддержка, да и мне тоже, вот мы и нашли ее друг в друге.

Она выключает воду, снова поворачивается ко мне. Ступней левой ноги опирается о внутреннюю часть правой и задирает ее так высоко, намного выше колена, что я невольно залипаю на эту сложную конструкцию.

Спрашиваю заторможено:

— Йога не прошла даром, да?

— Представляешь, — смеется тихо, — там не только собака мордой вниз.

— Честно говоря, — сглатываю тяжело, — даже это сейчас звучит сексуально.

Лада выставляет вперед ладонь, будто бы я и правда могу сейчас сорваться с места и напасть.

Говорит:

— Полегче, бычара. Скоро вернется Ирина…черт, то есть твоя мама. Не хочу, чтобы всем было неловко.

— Только не говори, — иронично выгибаю бровь и откидываюсь на спинку стула, — что в ней ты нашла фигуру матери, в которой нуждалась.

— Ой, нет! — Лада смеется искренне. — Прости! Но в Ирине очень сложно найти фигуру матери. Хотя она искренне старалась собраться и взять себя в руки. Твои парни помогли, каждый день кто-то приезжал, и даже Антон с Мироном были, привезли продуктов недели на две.

— Да, это на них похоже…

Егорова подходит и кладет руки мне на плечи. Задрав голову, смотрю в ее голубые глаза, которые сейчас транслируют искренность и теплоту. Пробираясь ко мне внутрь, она не просто зажигает там свет, она дарит что-то большее. Желание жить, справляться с трудностями, узнавать себя заново, становиться лучше. Чтобы эта девушка никогда не пожалела о том, что однажды дала мне шанс.

— Матвей, ты удивительный. Я слушала твою маму, смотрела детские фотографии и…много поняла.

— И что же?

— Что тебя можно либо жалеть, либо восхищаться. Я выбрала второе.

Лада склоняется надо мной и оставляет нежный поцелуй на губах. А потом в замке начинает проворачиваться ключ, и она тут же отходит, заговорщицки прищурившись. И я сразу понимаю, что все, что произошло и было сказано за эти пару часов, и даже за последние несколько месяцев — надежно спрятано. Все личное всегда будет оставаться только между нами.

В коридор, чтобы встретить маму, выходим вместе. Егорова берет меня за руку и крепко сжимает, что очень кстати, потому что сердце шарашит по всей грудной клетке, прыжками поднимаясь выше, к самому горлу.

— Привет, — выдает мама едва слышно и тут же всхлипывает, зажав рот ладонью.

Потом крепко зажмуривается и, видимо, старается собраться, как и говорила Лада. Приосанивается, разворачивает плечи и смотрит на меня прямо.

Говорит:

— Я мороженое купила. Подумала, вдруг захочешь…

И все-таки начинает плакать. Машет в мою сторону рукой, когда я порываюсь сделать шаг к ней.

— Сейчас! Я сейчас, переоденусь, от меня химией воняет и ароматизатором идиотским. Как будто лимон действительно так пахнет!

— Мам, — я все-таки подхожу и обнимаю ее, — от тебя всегда так пахнет.

— Да? Кошмар какой.

Вцепляется в мою футболку на спине, вжимается лицом в грудь. Стоим так в коридоре, а Егорова, судя по шуршанию, подбирает с пола пакеты и уходит.

— Прости меня, Мот, — бормочет наконец мама, отстраняясь и вытирая мокрые щеки.

Я могу только неопределенно кивнуть, потому что за последние дни в своей голове успел обвинить ее за многое, и за это же самое простить. А потом по второму кругу.

В кухне, переодевшись в домашний розовый костюм, мама начинает неловко суетиться. Берется то за одно, то за другое, бесконечно предлагает нам шарлотку, потом выковыривает оттуда кусочек яблока и тут же пугается того, что сделала это прямо в новой силиконовой форме.

Лада хлопает себя по бедрам и бодро извещает:

— Ну, я тогда поеду.

— Я тебя отвезу, — бросаю по привычке.

И она возражает ласково:

— Ты без машины, Матвей.

Я уязвленно морщусь. Да, раньше от меня все-таки было больше пользы.

Говорю:

— Значит, просто провожу.

— Лада, а ты не останешься? — спрашивает мама с искренним удивлением.