— То есть, — произносит Егорова тихо и несколько иронично, — ты чувствуешь себя настолько плохо, что не можешь ответить на сообщение, но надобности в лечении никакой нет?

— Я просто не хотел, чтобы ты видела меня в таком состоянии. Я безэмоционален в лучшем случае, в худшем — токсичен. Не хотел все испортить.

— Матвей, когда ты целуешь девушку и водишь на свидания, а потом пропадаешь — это тоже не самое прикольное, что можно сделать. Это тоже все портит.

Я решаюсь прикоснуться к ее руке и, не встретив сопротивления, покрепче обхватываю пальцы.

Говорю:

— Я очень виноват. Честно говоря, я в душе не…не в курсе, как вести себя с девушкой, которая настолько нравится.

Лада изгибает бровь и усмехается:

— Скажи еще, что у тебя такого не было.

— Такого, — выделяю интонацией, — точно не было. Обычно все мое общение с девчонками заканчивалось, когда я проваливался в яму.

— Потому что все они оказались умнее меня?

В ее интонации явственно читается горечь, и я морщусь от осознания того, какие эмоции приношу этой потрясающей девушке. Задался бы вопросом, что вообще могу ей дать, но сегодня это меня совершенно не заботит. Я был искренен. Ну, почти. Теперь Егорова все знает, и мы сможем что-то придумать, как-то научиться с этим работать.

За руку тяну Ангелочка на себя. Она сопротивляется, но не слишком уверенно, поэтому я продолжаю потихоньку сокращать расстояние между нами и бормочу:

— Нет. Потому что я таких, как ты, еще не встречал. Потому что никогда еще не ощущал такой лютой потребности все исправить. Потому что с тобой я чувствую так много и не могу не возвращаться.

Подобравшись к Ладе вплотную, веду кончиком носа по ее скуле. Коснувшись губами уха, шепчу:

— Я рядом с тобой живой, и ты меня на это подсадила. Мне хочется сделать для тебя все, что только могу. Хочу быть лучше для тебя.

Сдвинувшись ниже, целую в шею, и слышу, как моя девочка вдыхает коротко, но шумно.

Прошу:

— Скажи, что ты хочешь, Лада? Чтобы была счастливой рядом со мной, смеялась звонко? Ну? Что мне сделать?

— Матвей, — отвечает едва слышно, пока я снова целую нежную шею, — для начала…Боже…Просто не пропадай. Я так не смогу.

Отстраняюсь, чтобы посмотреть в глаза. Егорова глядит в ответ пьяно, расфокусировано. Сдается?

— Больше не буду, — заверяю горячо.

Отстегиваю ее ремень, чтобы обхватить обеими ладонями талию под пальто. Держать ее в своих руках — потрясающе. Никогда такого не испытывал! Это не сравнится ни с каким, даже самым вкусным, мороженым. Хотя совсем недавно я был уверен, что малиновый стаканчик — это лучшее, что со мной случалось. Нет. Вот оно, мое лучшее.

— Дай мне шанс. Лада, давай попробуем.

— Один, — произносит, прикрыв глаза.

— Один, — соглашаюсь и накрываю ее губы своими.

И по тому, как горячо она мне отвечает, понимаю, что войну мы еще не выиграли, но этот бой — точно за мной. Целуемся как сумасшедшие. Мной руководит шальной кураж, который обостряет все эмоции до предела, а Егорова, кажется, доверчиво следует за мной. Сбиваю с ее плеч пальто, и она сама торопливо вытаскивает руки из рукавов, чтобы тут же зарыться пальцами мне в волосы. Я же пролезаю ладонями под пиджак, задирая майку и касаясь голой кожи. Ощущения пьянят и размывают границы моего контроля. Я хочу ее дико.

Сплетаясь языками, даем друг другу максимум, кусаемся, не щадим друг друга в этой эмоциональной мясорубке.

Черт, стоило несколько дней провести в яме, чтобы сейчас ощущать все это! Высшая точка. Спускаясь на шею, не сдержавшись, прихватываю зубами нежную кожу.

Лада вскрикивает, но следом смеется. Говорит тихо, глубоко, интимно:

— Извинись.

И я с удовольствием провожу языком по этому месту, тут же зацеловывая ласково. Пальцами добираюсь до застежки ее бюстгальтера и спустя две неудачные попытки бормочу:

— Мне гораздо больше нравилось, когда ты была без белья.

— Мот!

Заставляю замолчать, снова нападая на ее губы, и наконец справляюсь с предательскими крючками. Аккуратно касаюсь груди, проверяя, но Егорова позволяет, и я окончательно дурею.

Не знаю, чем бы это все могло закончиться, если бы какой-то дебил не начал сигналить прямо рядом с нами. Звук пугает, и Лада дергается и приглушенно вскрикивает. Тут же отстраняется и судорожно начинает поправлять на себе одежду.

Я говорю:

— У меня тонировка вкруг, не переживай, пожалуйста. С улицы ничего не видно.

Но она все равно влезает в пальто и откидывается на спинку сидения, прикладывая к губам пальцы. Смотрит на меня так, как будто сама от себя в шоке.

Произносит неразборчиво:

— Все равно…неловко. Господи, я что-то…

— Что?

— Давай поедем в сторону дома?

— Но не домой? — интересуюсь с надеждой.

— Дай мне пару минут, — трясет головой и пристегивается, отворачиваясь к окну.

Ну вот. Опять смутил девочку.

Лада

— Уверена? — переспрашивает Матвей.

Я крепче прижимаю телефон к уху и одновременно делаю громкость ниже, как будто мама может услышать наш разговор из другой комнаты. Но легкая зудящая тревожность теперь преследует меня каждый раз, когда эти двое хоть минимально пересекаются в пространстве и времени.

Вот и сейчас мне чудится, что моя мама могла тихо, босиком по матовой плитке, пройти от своей спальни к моей и приложить ухо к двери.

Поэтому сама я тоже неосознанно понижаю голос:

— Конечно. Я поеду с тобой завтра. Илоне что-то нужно?

— Нет, — Стрелков выразительно хмыкает, — Антон забил ее холодильник под завязку и оплачивает медсестру для бабушки.

— Ладно… Но я сдала за нее два реферата.

— Думаю, этого более, чем достаточно. Ты лучшая.

Смутившись, закусываю губу. Как всегда, Мот не говорит ничего особенного, но эти низкие нотки в его голосе заставляют меня смущаться даже в телефонном разговоре.

— Я могу увидеть тебя сегодня?

— Матвей, я же говорила…

— Выставка и ресторан, я помню, — отзывается он бодро, без тени обиды, — семейный день. Я мог бы подъехать позже, ненадолго. Всего десять минут, Лада.

В дверь стучат, и я вздрагиваю.

Обернувшись, вижу маму, которая открывает, как всегда, не дождавшись ответа. Стараясь выдержать ровный тон, произношу в трубку:

— Я напишу тебе позже, хорошо? Мне пора.

Улавливая тихое «пока» из динамика, я сбрасываю звонок и вопросительно приподнимаю брови.

— Ты готова, маргаритка?

— Да. Идем?

Мама улыбается и шире распахивает дверь, одобрительно оглядывает меня с ног до головы.

Сообщает:

— Отлично выглядишь.

Но уже на пороге квартиры, вдруг обернувшись от зеркала, где только что поправляла макияж, она касается моих губ своей помадой. Я дергаюсь и отстраняюсь, машинально стирая пальцами яркий след.

— Мне показалось, тебе пойдет, — пожимает она плечами.

— Этот цвет больше идет тебе. — Улыбаюсь, чтобы смягчить свою реакцию, и добавляю: — У меня губы обветрены, лучше просто блеск.

Выйдя в коридор, бесцельно роюсь в своей сумке только чтобы занять руки, и слышу звон ключей, когда мама запирает дверь, следом какое-то бормотание и приглушенный смех.

— Что? — переспрашиваю.

— Я говорю, так бывает, если целоваться часами.

Поднимаю на нее безэмоциональный взгляд. Не хочу даже думать о том, откуда взялось это предположение. Снова видела нас где-то? Или просто дает понять, что обо всем догадывается?

Молча разворачиваюсь и иду к лифту. В конце концов, вряд ли мама действительно ждет от меня ответа.

И, к счастью, эта тема больше не всплывает. Мы приезжаем на выставку, медленно бродим среди экспонатов в толпе таких же степенных, красиво одетых людей. Мама держит в руках бокал просекко, я время от времени прижимаю к щеке прохладное стекло бутылочки минералки.