И вдруг понимаю, что Матвей сбросил звонок. Удивленно таращусь на экран телефона с гулко бьющимся сердцем. Мне перезвонить? Или написать? Или оставить его в покое? Черт, нужно было внимательнее читать статьи в интернете, я же не знаю ничего о том, как вести себя с человеком в таком состоянии.

А потом от Стрелкова приходит аудиосообщение с адресом. И голос его звучит катастрофически тихо. Так безнадежно и бесцветно, что мне становится по-настоящему жутко.

Опасаясь того, что он передумает и удалит сообщение, я быстро заношу адрес в заметки на телефоне и несколько мгновений смотрю на номер квартиры: шестьдесят девять. И незаметно для самой себя улыбаюсь. Думаю о том, что обязательно пошучу на эту тему, когда Стрелкову станет лучше. В отличие от бабушки Илоны он жив, а все остальное мы переживем. Ну что я, депрессий никогда не видела?

Игнорируя внутренний голос, который пищит о том, что как раз таки нет, не видела, я открываю приложение такси. Возьму потом конспекты у Костика, я не смогу сидеть на парах, зная о том, что Матвей в квартире шестьдесят девять так тяжело вздыхает и говорит таким бесцветным голосом.

Набрав на домофоне код, я тяну тяжелую дверь подъезда на себя. Она поддается неохотно, словно совсем не хочет меня впускать. Здесь пахнет жареным мясом и старым ковром, который почему-то лежит на первом этаже около лифта. На почтовых ящиках стоят домашние цветы в горшках и, протянув руку, я щупаю один из тонких зеленых листьев. Живые. Интересно, кто их поливает?

Найдя взглядом нужную цифру, я замечаю, что ящик полон, а торчащее сверху извещение розового цвета, значит, долговое. Пару минут всерьез размышляю, могу ли забрать его и поднять в квартиру, вдруг они не видели? Но потом решаю, что это слишком.

Поднимаюсь на нужный этаж и, помедлив около двери, все-таки стучу по металлическому наличнику. Не уверена, что делаю все правильно, но я не узнаю, если не попробую.

Никто мне не отвечает, и, выждав с минуту, нажимаю на звонок. Но он, видимо, сломан, потому что до меня не доносится ни звука.

На всякий случай сверяю адрес и стучу снова. И опять ничего. Но на этот раз мое природное упрямство побеждает застенчивость, и я берусь за ручку двери, тут же обнаруживая, что она не заперта.

В квартире темно и тихо. Но в маленькой прихожей я вижу кроссовки Матвея, поэтому дальше действую смелее. Захожу и закрываю за собой.

Зову:

— Мот?

Пока жду ответа, изучаю женскую обувь в коридоре. Ярких цветов, преимущественно розового, кое-где со стразами или неоновыми шнурками. Две куртки на вешалке похожи по стилю, и поэтому мне кажется, что мама Стрелкова любит…быть заметной.

Разуваюсь и интуитивно выбираю ближайшую спальню. Там и нахожу Матвея. Отвернувшись к стене, необъяснимо собрав свое большое сильное тело в маленький клубочек, он спит.

У меня в грудной клетке все щемит от чудовищной нежности и от того, насколько беззащитным Мот выглядит в этот момент.

Одеяло мерно поднимается и опускается, и я решаю его не трогать. Но, раз уж приехала, мне хочется быть полезной.

Поэтому скидываю куртку и начинаю прибираться. Собираю бесконечные банки от энергетиков, неосознанно сморщившись. Разве эта дрянь не должна была уже давно дыру в желудке прожечь?

Собрав весь мусор в пакет, который нашла на кухне, замираю около рабочего стола Матвея.

Черт. Я…не ожидала. Бросив взгляд на спящего Стрелкова, думаю о том, что я очень плохо его знаю.

Неуверенно касаюсь пальцами скетчбука, вытаскиваю его из-под горы кисточек, карандашей и разных красок. Мне стыдно за свое любопытство, но я все равно открываю, чтобы залипнуть на зарисовках в совершенно разных техниках. Не могу поверить, что все это выполнил один человек, и что этот человек — мой Мот.

Пристыженно закрыв альбом, стараюсь как-то упорядочить хаос на столе. Сгребаю в кучу детали конструктора и вдруг замечаю на подоконнике то, что из них собиралось. Работа закончена только наполовину, но я почему-то уверена, что Стрелков делал это сам, без инструкции. Вряд ли есть такие наборы, из которых можно собрать типовой для нашего города панельный дом и гаражи.

Прибираясь в комнате, я нахожу все новые свидетельства того, что Матвей, очевидно, ночи напролет рисует и мастерит сумасшедшие поделки.

На стуле висят его спортивные штаны и, аккуратно свернув, я собираюсь положить их в старый шкаф, где меня встречают идеально прибранные полки. Тут царит прямо-таки спартанский порядок, и это очень сильно контрастирует с тем, что творится на письменном столе.

Надеюсь, Стрелков не разозлится за то, что я так нагло вторглась в его пространство.

Через пару часов, помыв посуду и заварив чай с мятой, я все же решаюсь присесть на постель и коснуться Мота. Глажу его по голове, убирая темные жесткие волосы ото лба, оставляю поцелуй на колючей щеке.

Он ворочается и спрашивает:

— Лада?

— Как ты, мой хороший?

Вместо ответа Стрелков вздыхает, переворачивается на другой бок и, обняв меня за талию, подтягивает ближе к себе, утыкаясь лицом мне в ноги.

Произношу тихо:

— Извини, что напросилась. Я не знаю, как себя вести.

— Я тоже, — бормочет невнятно.

— Хочешь чай? У вас на столе пакетик с сушеной мятой, надеюсь, твоя мама не будет против, что я взяла.

Мот медленно и неохотно садится, облокачивается спиной на стену и морщится. Я подаю ему кружку и замечаю, как отчаянно он прячет от меня взгляд.

— Когда похороны? — спрашиваю, пока Стрелков пьет.

— Антоха обещал позвонить, когда все порешает.

— Еще не звонил?

Матвей наконец смотрит на меня, и я цепенею. Никогда не видела в его глазах такого выражения. Мертвого. Недоброго. Чужого.

Он моргает, и веки будто смазывают эти эмоции, забирая их с собой.

— Не уверен, — отвечает.

А я делаю вывод, что вопросы в таком состоянии его раздражают. Мот отдает мне остатки чая и откидывается на подушку. Прикрыв глаза, сообщает:

— Завтра будет лучше.

— Конечно, — отзываюсь с готовностью.

И через пару минут тишины решаюсь уточнить:

— Мне уехать?

Мой голос звучит ровно, но на самом деле в горле застревает такой болючий ком, что я едва держусь, чтобы не зареветь. И чем дольше Стрелков молчит, тем больнее мне становится.

— Иди сюда, — зовет он тихо, — просто полежи рядом.

И, когда я пристраиваюсь на постели, несмело обнимая его за талию, добавляет:

— Погрей меня. Пожалуйста.

Я молча делаю, как он просит. Стараюсь, крепко зажмурившись, сосредоточиться на хорошем. На том, как приятно Матвей пахнет, как волнительно отзывается все внутри, когда он меняет положение и крепко меня обнимает. Сама нежно глажу его по руке, касаюсь губами плеча. Не хочу докучать, но хочу, чтобы Стрелков чувствовал, что я рядом. Интуитивно пока в этом вижу выход. Когда он засыпает, еще долго просто лежу рядом. Грею.

Может быть, это и правда похоже на простуду?

Когда у Мота звонит телефон, я вижу, что это Подрезов, и сама ему отвечаю. Записываю информацию о похоронах, а потом спрашиваю:

— Я…мне нужно там быть?

— Лад, без обид, Лола почти никого не хочет там видеть.

— Конечно, я понимаю.

— У нее нет теплой куртки черного цвета, может, у тебя?

— Черное пальто. Я дам. Только Матвей…он болеет.

Антон невесело усмехается:

— Придется выздороветь.

Закусив губу, заставляю себя молчать, хотя мне почему-то хочется кричать и спорить. Но сейчас это более, чем неуместно.

Поэтому я просто прощаюсь, мою кружки и, поцеловав спящего Стрелкова в скулу, уезжаю домой.

И, судя по ощущениям, волоку с собой тяжелый чемодан всего, что сегодня увидела и испытала, чтобы дома раскрыть его и постараться уложить в свою картину мира.

Матвей