Когда в моей голове темнеет, безопаснее всего отлежаться. Но если есть дела, которые нельзя отложить, я всегда встаю и выхожу из квартиры. Как если бы у вас была температура, но, узнав про несчастье близкого человека, вы бы приняли жаропонижающее и выехали на помощь. Ведь не сказали бы — у меня горло болит, давай-ка болей или умирай в другой день. Нет. Ты просто собираешься и едешь, потому что должен.

Поэтому в день похорон бабушки Илоны я встаю с постели, даже умываюсь, отыскиваю в шкафу черные вещи и выхожу из дома, где у подъезда меня уже ждет дорогущая тачка Подрезова.

Сегодня никто не ждет от меня веселья, и каждый сосредоточен на своем горе, поэтому и мое состояние проходит незамеченным. Сначала дремлю на заднем сидении, потом залипаю на отпевании в церкви. Голос у молодого батюшки успокаивающий, и мне даже кажется, что он благотворно на меня влияет. Смысл от меня ускользает, но сами интонации приводят в какое-то подобие равновесия.

Смотрю то на неподвижное лицо Алевтины Андреевны, которое не имеет ничего общего с тем, как она выглядела при жизни, то на огонек свечи в моей руке. Воск капает мне на пальцы, но жжения не ощущаю. Поэтому поначалу не понимаю, зачем Илона забирает у меня свечу и продевает ее в маленький квадрат из бумаги. После чего возвращает уже в импровизированном подсвечнике. Умно…Только мне было не больно.

— Все будет хорошо, — шепчу позже, с трудом разлепив губы и склонившись над Ба. — Мы о ней позаботимся.

Касаясь губами ленты на ее лбу, ощущаю холод, но отторжения он не вызывает. Внутри меня сейчас тоже мало живого.

Выйдя на улицу, смотрю на свои пальцы со следами воска. Недоумеваю, куда же делась свечка. Я ее куда-то поставил? Кому-то отдал?

— Мот, — зовет меня Антон.

Подняв на него взгляд, вижу, что протягивает мне уже прикуренную сигарету, потому что свою, оказывается, я только что разломал и растер табак в ладони.

Дымим, стоя на ступенях церкви рядом, плечом к плечу, и мне на секунду даже хочется к нему прислониться, но я себе не позволяю.

Смотрим, как рабочие грузят гроб в микроавтобус и забираются следом сами. Кажется, от них несет перегаром, что сильно контрастирует с ароматом ладана. Но мне почему-то комфортно тут, на стыке этой духовности и непривлекательной приземленности. Как будто я могу выбрать сторону.

На кладбище я в своем тонком анораке промерзаю до костей, но понимаю это только тогда, когда все тело начинает неконтролируемо потряхивать. Поэтому пластиковый стаканчик с водкой из рук Подрезова принимаю с благодарностью. Вкуса почти не чувствую, а вот обжигающее тепло — вполне. Надеюсь, что это прибавит мне энергии, и на какой-то период алкоголь действительно дает обманчивое ощущение подъема. Но вот мысли, наоборот, окрашиваются в черный цвет.

Какой смысл дергаться, если потом тебя все равно поцелуют в ленту на лбу и забросают мерзлой землей. Если будет кому.

И в этот момент мне кажется, что Лада этого не заслужила. Всего вот этого. Что ей может дать такой депрессивный кусок говна, как я? Как быстро ей надоест приезжать и выносить мусор из моей захламленной комнаты? И что делать с моей захламленной головой?

Очнувшись, смотрю на то, как Быстрова своей тонкой рукой с покрасневшей от холода кожей подливает мне водку.

Говорит:

— Она тебя любила.

Ее голос звучит надтреснуто, как сухая ветка, которая ломается под собственной тяжестью.

В ответ киваю:

— Я ее тоже любил. Мировая женщина твоя Ба. Мы ее не подведем.

— Разве? — глаза Илоны полны слез, но вопрос она задает с невыносимой иронией.

— Конечно, Ракета. Уверен.

Я вру, но сегодня это позволительно. Синхронно подносим стаканчики к губам, а потом направляемся к машине Антона. На заднем сидении снова застываю, пытаясь сберечь силы. Дома будут поминки, куда уже явятся все соседи, и там точно понадобится моя помощь. Может, как парень для Лады я и говно, но другом сегодня стараюсь быть хотя бы неплохим. Пусть натужно, еле-еле, выкручивая себе руки, но стараюсь. В какой-то степени ради Илоны, в какой-то — для себя. Чтобы попытаться спасти свою больную душу благими делами.

В какой-то момент, уже в квартире, я не выдерживаю, запираюсь в ванной, включаю воду и опираюсь ладонями на раковину. Уговариваю себя потерпеть еще немного. Чуть-чуть совсем нужно собраться, помочь Илоне выпроводить всех этих соседушек с псевдо сочувственными улыбками, и можно будет отдохнуть.

Умываюсь в надежде на облегчение, но его не приносит ни ледяная, ни горячая вода. Вместо мозгов — вязкая жвачка, руки подрагивают, мышцы неприятно ломит. Делаю несколько глубоких вдохов и протяжных выдохов. В зеркало специально не смотрюсь. Мне чудится, что мое лицо покрылось трещинами и сочится черным варом.

Уткнувшись в полотенце, я крепко зажмуриваюсь. Вспоминаю голубые глаза Егоровой. Всегда такие искренние, они сдают любую ее эмоцию. В последнюю нашу встречу мне было страшно увидеть там страх, или разочарование, или что-то еще похуже. Но Лада смотрела на меня с теплом, беспокойством и любовью. Немного все же с опаской. Немного удивленно. Не так уж плохо, да?

Мне малодушно хочется, чтобы она меня спасла. Но скорее это я ее погублю. Так устроена жизнь, извечная борьба добра со злом всегда сильно перекошена в одну сторону.

Но моя рука все равно опускается в карман и нащупывает телефон. Я присаживаюсь на край ванной и облокачиваюсь локтем на стиральную машинку, которая помещается здесь только благодаря какому-то чуду.

Прижимаю телефон к уху и жду голоса, который звучит, как счастье.

— Матвей? — слышу из динамика, и чувствую, перехваченные спазмом мышцы начинают расслабляться.

Выдыхаю:

— Привет.

— Как ты? Ты еще у Илоны?

— Да…еще тут. Поминки. Ничего приятного. Ты чем занята?

— Боже, это все ужасно, — бормочет Лада сбивчиво. — Я…м-м-м…Я с Веткой вышла погулять. Ты не против?

На фоне раздается насмешливое «Бычара против?», и беззвучно усмехаюсь. Хорошо, что рядом с Егоровой есть такая боевая девчонка. Есть ощущение, что она без раздумий откусит мне голову, и, разумеетмся, не только, если я обижу ее подругу.

Говорю:

— Нет, конечно. Отдыхай.

— Мот…

— Да?

— Я скучаю, — произносит так нежно, что мне хочется расплакаться, как мальчишке.

— Я тоже, — выдаю сипло.

Молчим пару секунд. Я слушаю звуки на фоне у Егоровой: людская болтовня, звяканье посуды, приглушенная музыка. Наверное, они в каком-то ресторане. Совсем другая жизнь.

— Ладно, — откашлявшись, пытаюсь звучать бодро, — мне пора идти.

— Позвонишь мне?

— Да.

— Пока…мой любимый бычара.

Я хмыкаю и вдруг понимаю, что губы трогает улыбка. Говорю:

— Веди себя хорошо, Лада.

— Мот, — она смеется смущенно, — ну конечно!

Скидываю звонок и наконец ощущаю, что могу дышать. В этой тесной маленькой ванной, на поминках, с полной темнотой в моей голове, но мне все же становится легче.

А когда выхожу в коридор, то наконец слышу, как в кухне Антоха объявляет:

— Минутку внимания! Илона всех благодарит за теплые слова, но она устала. Поэтому давайте прощаться.

И я тут же ловлюсь с ним. Тех, кто изрядно захмелел, я совсем не деликатно подталкиваю в спину. Некоторым помогаю найти обувь, хотя большинство из них притащились в тапочках. Объемную женщину в тесном черном платье я пытаюсь вывести одной из первых, потому что она своей болтовней довела меня почти до психоза, а ее сын почему-то производит настолько неприятное ощущение, что я обтираю руки после того, как случайно касаюсь его плеча.

— Молодой человек, — степенно обращается ко мне какой-то дед, когда квартира пустеет.

Великосветский тон меня смешит, и я вопросительно приподнимаю брови:

— Да?

— Не соблаговолите сопроводить меня на первый этаж? К сожалению, сочетание моего возраста и горячительных напитков пагубно влияют на способность самостоятельно спускаться по лестнице.