— Нет. Сигареты на месте, курить не запрещено. Здесь вообще достаточно лайтовые порядки.

— Поэтому у вас решетки на окнах?

— Прозрачные поликарбонатные? — уточняет, иронично приподняв брови. — Они изнутри открываются, я тебе покажу.

Я уязвленно отворачиваюсь. Мое состояние только начинает приходить в какое-то подобие нормы, но в голове столько мыслей, и они так неповоротливо ворочаются, задевая друг друга, что мне сложно понять хоть одну из них. Решетки меня обижали, да. Теперь кажется, что это глупо.

— Матвей, — Дмитрий Андреевич ставит пакет на пол и упирается локтями в свои острые колени, подаваясь ближе, — ты можешь курить, можешь выходить из палаты, можешь попросить в консультантской телефон, и тебе без проблем его дадут. Ты можешь даже выйти отсюда и никогда больше не возвращаться.

— Да?

— Да. Хочешь? Никто тебя не держит. Ну, разумеется, в том случае, если у тебя нет желания жить, как нормальный человек. А так — пожалуйста.

Избегая его проницательного взгляда, я начинаю вертеть книгу в руках. Потом ворчу:

— Библиотека у вас тут хреновая.

— Скажу волонтерам, они у нас деятельные, притащат что захочешь.

— Ну прям все?

Он хмыкает:

— Все, разрешенное законом Российской федерации.

— Что мне дают? — спрашиваю хмуро, резко меняя тему.

Но Дмитрий Андреевич, конечно, понимает, о чем я.

Отвечает:

— Нормотимики. Виталя должен был тебе объяснить.

— Виталя, — передразниваю со смешком, а потом раскрываю руки, чтобы показать масштабы своего психиатра, — там целый ВИТАЛИЙ АДАМОВИЧ.

Рассмеявшись, мужчина откидывается на спинку стула. Соглашается легко:

— Но он добрый, охренеешь просто. Про нормотимики объяснял? Ты не понял?

— Хотел сравнить версии.

Он понимающе произносит:

— Ладно. Это стабилизаторы настроения. Твоя психика и так склонна к перепадам, но ты очень сильно раскачал себя, Мот. Нужно для начала просто замедлить эту адскую карусель.

От знакомого сравнения, которое я и сам использовал так часто, не сдерживаю улыбки.

Дмитрий Андреевич продолжает:

— Никто не хочет накачать тебя до потери сознания и удерживать тут силой.

— Не каждый день попадаешь в психушку, — пожимаю плечами. — Когда все вокруг заверяют, что хотят мне помочь, чувствую себя в триллере.

— Понимаю. Это, кстати, не психушка. Туда ты бы загремел, если бы лежал достаточно долго, чтобы напугать свою мать. Она бы позвонила в скорую, приехала бы линейная бригада и вызвала уже спецбригаду. И вот тогда-а-а, дорогой мой друг, ты бы оказался не в таких сказочных условиях.

— Спасибо, — выдавливаю через силу.

Он склоняет голову на бок и улыбается мне искренне. Говорит:

— Свои «спасибо» можешь затолкать себе в задницу. Мы тебя просмотрели, а я не люблю чувствовать себя виноватым.

— В центре меня направляли к психотерапевту.

— Плохо направляли. К тому же с депрессией. А это не она.

Помолчав, произношу негромко:

— Виталий Адамович сказал, мое…состояние сложно диагностировать. Никто не жалуется на слишком хорошее настроение.

— Верно. У тебя есть вопросы?

Задумавшись, снова верчу в руках книгу. Есть ли у меня вопросы. Да, примерно миллион, включая тот, где я искренне хочу понять, зачем мама меня оставила. Но я выбираю более безопасный и, как мне кажется, самый насущный.

— Когда мне можно будет домой?

— Через несколько дней. Обсудим с Виталей, ладно? Но ты можешь задержаться, если почувствуешь, что не вывозишь.

— Нет, я… — вздыхаю, пытаясь подобрать слова. — Не скажу, что в полном, но я в порядке.

— У тебя впереди долгий путь.

— Знаю.

— Ладно, Стрелков, я погнал. Разбирай подарочки. Там…интересно.

Дмитрий Андреевич поднимается и, по-отечески потрепав меня по голове, идет к двери. Прежде, чем выйти, уточняет:

— Насчет посещений не передумал?

— Нет. Пока чувствую, что так лучше для меня.

— Понял. Принял. Пока, Матвей.

Он уходит, а я еще какое-то время сижу неподвижно на своей кровати. Уверен, что мама передала мне что-то, но интересует меня, конечно, другое. Есть ли там что-то от Лады. Я пойму, если нет, но…

Пока я не заглянул в пакет, мир вокруг ощущается вполне безопасно. Как кот Шредингера, который одновременно и жив, и мертв. Я сказал, что не хочу, чтобы ко мне кто-то приезжал, потому что так лучше для моего состояния. Но на самом деле при таком раскладе Егорова не может ко мне приехать, даже если захочет. А если не захочет…это будет больно. Даже несмотря на то, что я считаю, что эта девушка заслуживает кого-то более достойного. Как минимум, более здорового. Но если бы она захотела…если бы только смогла остаться рядом, я бы дал ей все и даже больше.

С тяжелым вздохом я тянусь за передачкой и вытряхиваю содержимое на кровать. Коробку с изображением мультяшного быка я вижу сразу и, закрыв лицо руками, пытаюсь не разрыдаться. И все равно плачу, как пацан, испытывая колоссальное облегчение. Утерев слезы рукавом, я открываю подарок. Внутри пазл, скетчбук, набор карандашей и какой-то мешочек из ткани. Развязываю на нем шнурок и достаю…черный кружевной лифак. Рассмеявшись, я открываю маленький конверт, который выпадает следом, и читаю записку.

«Кошки такое носят. Не дарю, просто отдаю на хранение. Вернешь при встрече, мой бычара. Люблю».

«Несколько» обещанных мне дней плавно превращаются ровно в семь, зато при выписке и мой психиатр, и вездесущий Дмитрий Андреевич остаются спокойны за меня. Последний вообще лично отдает мне мои вещи и доводит до дверей клиники. Я нерешительно останавливаюсь на пороге, зажав в руке свой неработающий телефон. За все время я попросил его только один раз. Там же, в консультантской подключил к зарядке, еле дождался включения, потому что каждую секунду боялся передумать, и написал Ладе только одно сообщение о самом главном. После выдернул шнур и отдал смартфон обратно.

— Ну что, готов? — спрашивает Дмитрий Андреевич, сжимая мое плечо.

— Да.

— Не обижайся, но я буду тебя контролировать.

Хмыкаю:

— Разве это не задача консультанта?

— Задача консультанта — это поддержка, мотивация, социальная адаптация. Он твой проводник. А я тебе по жопе надаю, если не будешь выполнять рекомендации.

— Понял, — улыбаюсь. — Надеюсь, доставать ремень вам не придется. Я правда настроен на выздоровление.

Дмитрий Андреевич поправляет меня мягко:

— Его не будет.

— Да…все еще путаюсь в формулировках.

Мужчина за плечо притягивает меня к себе и крепко обнимает. Заверяет:

— Все будет хорошо. Если ты сам этого захочешь.

Отстранившись, я отвожу глаза и старюсь проглотить болезненный ком в горле.

— Я хочу, — отвечаю.

— Тогда ждем тебя через два дня в центре.

Мы прощаемся за руку, и я выхожу на улицу. Зябко поежившись, натягиваю на голову капюшон толстовки и лезу в карман за сигаретами. Все это время смотрю за бэхой на парковке у клиники. Пятерка Г30, красотка невероятная. Классная тачка, но тяжеловата, конечно, особо на такой не погоняешь. А когда с водительского места вдруг выбирается Мирон Андропов, у меня натуральным образом отваливается челюсть. Огонек зажигалки замирает, так и не приблизившись к сигарете. Когда становится слишком горячо, я шиплю и встряхиваю рукой.

Растерянно оборачиваюсь на приоткрытую дверь, откуда торчит голова Дмитрия Андреевича.

Я уточняю:

— Он что здесь делает?

— Его не было в твоем расстрельном списке, — пожимает плечами

— Да потому что я его на хрен не знаю толком!

— Эй, Стрелков! — кричит тем временем парень. — Беги обниматься!

Закатываю глаза и выдаю мучительный стон.

Говорю:

— Господи, я лучше пешком дойду…

Психотерапевт смеется. Подбадривает:

— Давай, Мот, не сопротивляйся. Когда тебе помогают, это не стыдно. Научись принимать.