— А ты нажрешься? — уточняю с ухмылкой.

Знаю, что нет, этот парень из наших оказался почти что самым образцовым, но дразнить его мне нравится.

— Неа. Но Святому Николаю об этом знать не обязательно, мне понравилось водить.

Распределив пассажиров, прощаемся и расходимся. Двоих подкидываю до метро, а Олега и Осю довожу прямо до дома, мы живем в соседних районах.

Панельные дома, хоть и светят в темноте теплым желтым светом, все равно выглядят мрачно. Несмотря на яркие окна кое-где, я знаю, что жизнь внутри этих панелек такая же ободранная, как и снаружи. Какие бы веселенькие занавески там не висели, в этих квартирах те же крики на кухне, тот же звон бутылок, те же старые санки на балконе и все та же сраная беспросветность, что и везде.

Когда Остап просовывает между сидений руку, чтобы попрощаться и следом с кряхтением выбирается, Олег хмыкает:

— До сих пор не понимаю, как он в твоей тачиле помещается.

— Да ладно уж, не такая она и маленькая.

— Ага. Видел, как Ваньку к стеклу прижало с другой стороны?

Я беззвучно смеюсь. Абрамов всегда был таким большим, но почему-то даже за несколько лет шутки о его габаритах не приелись.

Выруливаю со двора и дальше ползу по слабо освещенной дороге между длинным жилым домом и детским садом. Молчу, сосредотачиваясь на том, чтобы не задеть одну из припаркованных вдоль нее машин.

— Сегодня темно, да? — спрашивает Олег.

Я рассеянно киваю:

— Эти фонари никогда не тянули.

Чистяков усмехается:

— Не тут. В твоей башке.

Бросив на него короткий взгляд, возвращаюсь к дороге. Когда психолог в центре диагностировал у меня депрессию и направил к психотерапевту, Олег был единственным человеком, кому я об этом рассказал. Не потому, что мы лучше общались. Иногда делишься с тем, кого толком и не знаешь.

Отвечаю:

— Сегодня уже рассветает.

— Русик до сих пор ходит к тому психологу, — роняет как будто просто так.

Но я сразу ощетиниваюсь. Дернув уголком губ, интересуюсь сдержанно:

— И?

— Ничего. Говорит, очень помогает.

— Супер. Рад за него.

Чистяков замолкает, и не открывает рот даже тогда, когда видит свою девятиэтажку. Хотя обычно это в его привычках — вкинуть напоследок философскую мысль, не дожидаясь, когда ты психанешь или пошлешь его. В этот раз он просто пожимает мне руку, благодарит и выходит.

Смотрю, как его долговязая фигура движется к подъезду, сливаясь с уличной тьмой. В наших районах на освещение болт положен, так что я едва различаю, как открывается дверь и забирает Олега в недра голодного дома.

Глушу машину и сижу в ней, пока не начинаю ощущать легкую прохладу. Мне нравится быть неподвижным, это очень комфортно, создает ощущение экономии сил. Я и так потратил сегодня все на учебу и пацанов.

Не уверен, что что-то еще осталось.

Но я все равно беру телефон и нахожу номер Лады. Я не хочу с ней разговаривать, потому что не хочу разговаривать ни с кем, но мне необходимо, чтобы вокруг стало хоть немного светлее.

— Алло? — звучит из динамика ее звонкий голос.

Прикрыв веки, вспоминаю, как выглядит Егорова. Голубые глаза, какие-то по-девичьи хитрые, лисьи почти. Прямые светлые волосы. То ли они летом так выгорели, то ли она их красит, но некоторые прядки почти белые. Сказал бы, что похожа на маленького ангелочка, но Лада иногда так смотрит, что становится ясно: она не типичная хорошая девочка. Бесовского упрямства и лукавства в ней достаточно.

— Привет, — выдаю хрипло.

— Матвей, ты…поздно.

Черт, о таких условностях, как время, я забыл.

Уточняю:

— Разбудил?

— Нет, я кино смотрела. Что-то случилось?

Откинув голову, вожу затылком по подголовнику. Ничего не случилось. Просто неблагополучный пацан с депрессиями почему-то так поверил в себя, что решил сунуться к красивой блондиночке.

К психотерапевту тогда я не пошел. В моей жизни не происходило ничего такого, от чего можно было бы плакать. Все, как у всех. Я не болен, и меня не нужно лечить, просто мне иногда необходимо полежать, и чтобы все от меня отвалили. Вот мои лекарства.

Произношу в трубку, игнорируя ее вопрос:

— Расскажи о фильме. Про любовь?

— Нет, — Лада смеется, — честно говоря, я обожаю ужастики. И чем они тупее, тем лучше.

Ловлю себя на том, что улыбаюсь. Ангелочек любит искусственную кровь и скримеры, это забавно. Не настолько, чтобы прям рассмеяться, но достаточно, чтобы я почувствовал, что могу завести машину и поехать домой.

— Расскажи, — прошу снова.

Егорова медлит. Видимо, смущается, да и вообще не понимает, зачем я позвонил. Обещанное сообщение я так и не отправил, с утра меня хватило только на одно, которое так и провисело без ответа.

Но, наверное, я не ошибся в том, что нравлюсь, потому что после паузы она все же произносит:

— Ну-у-у, это старый фильм. Такой, знаешь, где кровь бьет одной струей вертикально вверх, а из куклы монстра вата торчит.

Из меня вылетает смешок, и в голосе Лады я тоже слышу веселье:

— Смеешься? А я серьезно! Поставила на паузу, и там прям видно, как это чучело пошили криво.

Мы разговариваем еще пару минут. Точнее, Егорова болтает, а я слушаю ее с закрытыми глазами. Это приятно.

Но потом она спрашивает:

— А как…твой день?

Я тяжело и долго вздыхаю, стараясь сделать это так, чтобы ангелочек не услышала. Открываю глаза и завожу тачку. Говорю:

— Нормально. Ничего особенного. Лада, мне ехать пора.

— Ты за рулем?

— Да.

— Тогда лучше не отвлекайся на телефон.

Я малодушно соглашаюсь и, попрощавшись, скидываю. Куда я лезу, одному Богу известно, конечно. Но у меня есть легкая надежда на сон. Каждое мое пробуждение утром — это сумасшедшая лотерея в старом парке аттракционов, и, возможно, завтра я буду в числе выигравших. Тогда с чистой головой и свежими силами смогу разобраться, что мне делать с этой яркой девочкой.

Едва подхожу к двери квартиры, слышу, как внутри надрывается Агутин. Судя по всему, у мамы там полный хоп-хэй-лала-лэй. Открываю своим ключом и снимаю кроссы, наступая на задники.

— Мот! — кричит мама из кухни и активно машет мне. — Заходи к нам!

Плетусь по коридору и на пороге приваливаюсь к дверному откосу. Обозреваю накрытую поляну и гостей. Набор знакомый: ее давняя подруга и две соседки, которые старше матери лет на пятнадцать обе. Такие заводные тетушки, которые любят вкусно поесть, выпить, красочно сматериться. Беззлобные. Может, не самые умные, но очень уж добрые.

Галдят наперебой:

— Матвей, ну какой красавец!

— Ирина, сын у тебя богатырь, ну тьфу на него просто!

— Садись, дорогой, покушай.

— Рюмочку достаньте, взрослый уже пацан.

— Ой, как будто ты ему раньше настойку свою не наливала!

— Мот, что тебе положить? Аня вон беляши принесла.

Я качаю головой. Не хочется мне есть. Да и выносить их расспросы насчет учебы и невест — тоже. Но я остаюсь еще на минуту. Слушаю, как женщины смеются, как подпевают нашей маленькой колонке. Смотрю, как раскрасневшаяся мама вскакивает, делает шаг в сторону, но отвлекается на музыку, начинает пританцовывать.

Потом хлопает себя по бедрам:

— Господи, зачем вставала? А! Хлеб!

Не попрощавшись, иду в свою комнату. Мне эти вечеринки до звезды, если честно. Они, может, и громкие, но совершенно безобидные, за что, конечно, надо сказать спасибо моей маме. Последние два года в нашей квартире не появлялся ни один мужчина, а значит, пусть делают, что хотят.

Я раздеваюсь и накрываюсь одеялом с головой. Слышу с кухни «ой, девочки, хорошо сидим!» и тут же засыпаю.

Лада

— Покажи его фотку, — просит Вета и тянется к моему телефону.

Я смеюсь и отталкиваю ее, поднимая смартфон на вытянутой руке. Я сижу у нее дома на пушистом ковре, а она валяется рядом, положив голову мне на колени.