— Нормальный? — Она издает короткий смущенный смешок. — Ты же бычара. Я тебя боялась. И это парень должен делать первый шаг.

— Нет, вы посмотрите! — проговаривает Мирон с притворной обидой в голосе. — Травят душу своей любовью, голубки! А мои чувства им так…грязь под ногтями!

Рассмеявшись, я поворачиваюсь и забираю из его рук теплый пирожок. Откусываю и заглядываю внутрь: яблоки. Жую задумчиво, выключаясь из беседы.

Потом протягиваю его Егоровой и прошу:

— Попробуй.

Касаясь моих пальцев губами, она тоже кусает и активно кивает головой:

— Вкусно! Антон сказал, это тетя Маша готовила.

— Он сладкий?

— Что? — хмурится, заглядывая мне в лицо. — Конечно. Очень сладкий.

Я перевожу взгляд за окно. Грязь на улице едва присыпана снегом, а желтые фонари подсвечивают самые невыгодные места этого двора.

Мне невкусно. Мне невкусно.

Лада

— Ладушка, — слышу сквозь сон ласковый мамин голос.

Вздрогнув, распахиваю глаза и пытаюсь сесть.

— Тише-тише, — она гладит меня по ноге через одеяло. — Напугала тебя? Извини.

Проморгавшись, понимаю, что за окном еще темно, но небо окрасилось в тот особый насыщенный синий, который бывает перед рассветом.

— Что случилось?

— Ничего, ромашка.

Мама улыбается и касается пальцами моего подбородка. До этого момента мы не разговаривали, не считая того, что, увидев меня в спортивном костюме, она хмыкнула и процедила «отлично, одним миром мазаны». И чем вызвана эта резкая перемена, мне не ведомо. Тем более сейчас, когда голова толком не прояснилась ото сна.

— Просто, — она вздыхает, — давай не будем ругаться, ненавижу быть с тобой в ссоре.

Я хмурюсь, глядя на ее лицо с печатью искреннего сожаления.

Бормочу:

— Ладно.

— У меня поезд скоро, я хотела вместе позавтракать. Что скажешь?

Я убираю волосы от лица, собираю их в хвост, но по факту просто пытаюсь выиграть время. Я не планировала игнорировать маму до скончания веков, но объективно еще не остыла после всего, что она мне наговорила.

Но она добавляет тихо:

— Я приготовила оладьи. Как раньше.

И я, конечно, оттаиваю, потому что…ну это же мама.

Говорю:

— Хорошо. Конечно, да, давай позавтракаем.

— Отлично! Тогда умывайся, я поставлю чайник.

Дождавшись, когда она выйдет, нахожу свой телефон, чтобы проверить сообщения. Последнее время Мот мало спит и ночью обязательно пишет мне что-то приятное. Мне нравится начинать день с его сообщений, но сегодня там пусто.

Закусив губу, пялюсь на наш диалог, который сейчас кажется тревожно молчаливым. Такое уже было, и мне эта эмоция не нравится. Надеюсь, что Стрелков просто решил наконец поспать как адекватный человек, а не провалился в яму, из которой я пока не научилась его доставать. Я, конечно, посерфила в интернете насчет того, что такое клиническая депрессия, но мне катастрофически сложно поверить, что это все — действительно имеет отношение к Матвею. Иногда он настолько полон жизни, что своей энергией может заряжать всех вокруг.

Стараясь отбросить ненужные мысли, поднимаюсь с постели. В конце концов, все хорошо, даже дома все налаживается! Не собираюсь надумывать.

Умывшись, захожу на кухню и заглядываю маме через плечо:

— Сгущенка?

Она поворачивает голову и целует меня в висок.

Произносит весело и слегка смущенно:

— Ты маленькая очень любила.

— Я помню. А ты?

— И я. Но потом, — мама разводит руки в стороны и делает пару движений бедрами, — на арену вышла забота о собственной фигуре.

— Один завтрак ее не испортит.

— Я тоже так подумала.

Поддаюсь порыву и, придвинувшись ближе, утыкаюсь лицом маме в шею. Она тут же обнимает и шепчет:

— Спасибо. Спасибо, маргаритка моя.

Расслабившись, замираю в ее объятиях, а потом вдруг думаю — она не извинилась. Ведь должна была? Или это мне нужно было сделать?

Вывернувшись, я делаю шаг назад и маскирую смятение улыбкой. Сообщаю:

— Есть хочется ужасно.

Мама делает такое специальное лицо…которым всегда пользуется, чтобы показать воодушевление. Но я не могу избавиться от ощущения, что она прекрасно знает, как именно нужно приподнять брови и насколько необходимо распахнуть глаза, чтобы продемонстрировать собеседнику нужную эмоцию. Я безумно ее люблю, но мама манипулятор и на работе, и дома.

— Оладушки для Ладушки, — оповещает она торжественно и жестом приглашает меня за стол.

Присаживаюсь и улыбаюсь скованно.

Есть ощущение, что наши отношения похожи на погоду весной: то оттепель, то новые заморозки. Выходишь из дома в легкой куртке, а потом промерзаешь до костей.

Мы завтракаем, болтаем на отвлеченные темы, мама рассказывает про короткую командировку, которая ей предстоит. Поглядывая на часы, торопливо допивает чай и снова целует меня в висок.

— Побежала! Не скучай, ромашка!

— Хорошо тебе добраться, — говорю, выходя за ней в коридор.

— Завтра уже вернусь, — она берет дорожную сумку и выходит за порог. — Ой, пока не забыла! Ты случайно скрыла свою геолокацию?

Смотрю на ее очередное специальное лицо. Да, я это сделала, но уведомление о таком не приходит. Мама должна была зайти в приложение с целью чекнуть меня, чтобы узнать, что больше не может за мной следить.

Потом медленно отрицательно качаю головой:

— Не случайно.

— Ладушка, ты же знаешь, это не блажь, просто банальная безопасность.

— Ты всегда можешь мне позвонить.

— Ромашка…

— Мам, ты говорила, что опаздываешь. Давай поговорим, когда вернешься?

Она застывает, и глаза ее подергиваются легкой дымкой, хотя губы и изогнуты в улыбке. Затем, кажется, принимает решение и машет мне рукой:

— Все, теперь точно убегаю! Тогда бери трубку, Лада. Иначе начну бить тревогу.

Я закрываю дверь и перевожу дыхание, испытывая острое чувство вины за это облегчение. Но стараюсь задвинуть эти мысли подальше. Вместо этого начинаю прикидывать: может, позвать Матвея в гости? Раз уж квартира будет свободна до завтра.

Чувствую, как щеки теплеют от одной мысли об этом.

Вернувшись на кухню, слышу вибрацию и тут же хватаю свой телефон. Ничего. Только уведомление от маркетплейса о каких-то скидках.

Тревожное ощущение становится почти осязаемым, и мне нестерпимо хочется вытряхнуть его из себя, вычерпав руками из грудной клетки.

Но я выдыхаю и снова взываю к собственной адекватности. Это не интуиция, Лада, это мнительность, угомонись.

Через полтора часа, когда я подхожу к институту, мне звонит Стрелков.

Расцветая улыбкой, я прижимаю смартфон к уху и поворачиваюсь так, чтобы ветер не дул в динамик.

— Алло? Мот?

— Ты просила не пропадать, — доносится его голос как будто издалека.

Молчу, ощущая, как все внутри постепенно холодеет от дурного предчувствия. Я давлю телефоном в ухо еще сильнее в попытке разобрать мельчайшие интонации.

Матвей тяжело и протяжно вздыхает. Молчит. Затем, словно преодолевая себя, говорит:

— Я немного…устал.

— Я могу приехать? — выпаливаю в трубку быстрее, чем успеваю подумать.

На том конце провода снова тишина. Но, напрягаясь, я все-таки слышу, как он дышит, и это немного успокаивает.

За эти секунды успеваю страшно пожалеть о том, что задала идиотский вопрос. Мне чудится, что я на физическом уровне ощущаю его желание отказать мне. И мне страшно даже представить, какое усилие над собой делает Стрелков, когда выдает тихо:

— Да.

— Скажешь адрес?

Снова тишина, а потом невнятное:

— Надиктую.

— Мот…

— У Илоны бабушка умерла. Ночью.

Мое горло перехватывает спазмом, лишая возможности говорить, но я при всем желании не смогла бы найти слов. У Быстровой никого больше нет, насколько я знаю. Совсем никого. Вот что действительно страшно.

Налетевший ветер распахивает теплый бомбер и подхватывает мои волосы, от чего прядь липнет к губам, подкрашенным блеском. Снова стараюсь повернуться спиной к этим порывам пронизывающего, почти уже зимнего, воздуха.