Поэтому признаюсь:

— Да. Делает ставку на новогодний корпоратив.

— То есть он там будет?

— Видимо, да.

Стрелков сосредоточенно поджимает губы и молчит. Но я чувствую всеми рецепторами, что злится, и очень по-детски пытаюсь вильнуть и сменить тему.

Говорю:

— Остап сказал, вы подрались на тренировке?

— Остап дофига говорит, — огрызается он и без паузы добавляет: — не ходи.

— Что?

— Не ходи туда. На корпоратив.

— Мот, — вздыхаю, нахмурившись. — Во-первых, мне не очень нравится твой тон.

— А мне не нравится, что ты будешь тусоваться с чуваком, которому тебя мама заведомо отдала.

— Не надо так со мной разговаривать, — предупреждаю тихо.

Матвей резко замолкает, как будто у него звук выключили, и, свернув во дворы, паркуется на первом свободном месте. Уронив лицо в ладони, с остервенением растирает его, а потом наконец поворачивается ко мне, чтобы сдавленно произнести:

— Прости меня.

Отстегнув ремень, тянусь к нему и крепко обнимаю. Глажу по голове, зарываюсь пальцами в жесткие волосы, жалею.

— Я тебя не заслуживаю, — бормочет глухо, уткнувшись лицом мне в шею.

— Да? А кто заслуживает? — интересуюсь со смешком. — Пижон на шевроле камаро?

Отстранившись, Стрелков смотрит на меня покрасневшими глазами. Пытается улыбнуться, но мимика нервная, дерганная.

Говорит:

— Запомнила название тачки?

— Ты же запомнил слово «тапиока».

— Я люблю тебя, — произносит тихо и до мурашек искренне.

— Я тоже, Мот. Поэтому не говори глупости, пожалуйста. Ты…плохо себя чувствуешь сегодня?

Матвей кивает, а потом вдруг говорит:

— Я тебе соврал.

— В смысле?

— Мне диагностировали депрессию и направили к психиатру, но я у него не был. Никаких лекарств не принимал, а с психологом просто перестал быть честным.

Смотрю на него и поверить не могу. В груди какая-то пустота образуется, а по телу разливается слабость. Тот разговор, он был как будто вечность назад, и мне хочется верить, что сейчас Стрелков бы так не поступил, но я все равно чувствую неприятный привкус обмана.

— Как…как это возможно? — спрашиваю осипшим голосом.

— Всем наврал. Маме, спецам в центре, и вывернулся.

— И мне, — добавляю с горечью.

— И тебе, — подтверждает он бесцветно.

— Ты понимаешь, что это серьезно? Мот? — стараюсь поймать его взгляд. — Понимаешь?

— Не знаю… Да. Я не уверен.

Глядя на то, как он прикрывает глаза и страдальчески морщится, испытываю боль. Она рождается в груди и стреляет почему-то в голову. Не думала, что так бывает.

Протягиваю руку и касаюсь колена Матвея. Ловимся взглядами, и этот контакт прошивает электрическим импульсом мое тело. Хочется снова крепко его обнять и спасти. Но я впервые думаю о том, что у меня не получится. Матвею нужна не моя любовь, ему нужна квалифицированная помощь, но навязать эту мысль невозможно.

Говорю:

— Я сейчас выйду и доеду до Веты сама, ладно? Мне нужно немного подумать.

— О чем? — вскидывается резко. — Ты меня бросаешь?

— Нет, Мот.

Подавшись вперед, оставляю нежный поцелуй у него на губах. Глажу пальцами по щеке и шепчу:

— Чувствую, что мне сейчас нужна пауза. Хорошо?

Он молчит. Смотрит на меня с невыносимой мукой во взгляде, но не двигается. Меня же изнутри противоречия раздирают. Я так люблю его, правда! Я хочу быть рядом, я готова к сложностям, но…мне правда нужен перерыв. Пусть кто-то назовет это трусостью, я пока просто пытаюсь позаботиться о себе.

Открываю дверь машины и выхожу. Вдыхаю холодный воздух, и он режет мои легкие, хоть я и так захлебываюсь страданием. Боже…дай мне знак, если я поступаю неверно.

— Лада! — слышу за спиной.

Горячие слезы, стремительно наполнив мои глаза, выбираются наружу и бегут по щекам.

Стрелков догоняет и обхватывает руками, крепко прижимая к себе. Тарабанит срывающимся голосом:

— Прости. Прости, что обманул. Я больше никогда тебе не совру, обещаю! Не уходи, пожалуйста…Останься хоть ненадолго, давай без пауз, Егорова, ну как тебя отпустить…

Зажмурившись, пытаюсь обратиться к здравому смыслу. Мне нужно уйти.

Но я так смертельно хочу остаться. Быть всегда в этих сильных руках, смеяться над его шутками, узнавать новое о себе, потому что именно он раскрыл.

Я молчу, и Матвей опускается на колени прямо в мокрый снег, обнимая мои ноги. Мое сердце разбивается, наполняя тело осколками изнутри. Почти слышу, как они хрустят.

Я не знаю, кем надо быть, чтобы в такой ситуации найти в себе силы на то, чтобы уйти. Во мне столько нет.

Наклоняюсь и тяну его за рукав. Восклицаю:

— Ты что творишь?! Встань! Господи, дурак какой…

Стрелков поднимается, и, заглянув ему в лицо, я вижу мокрые, слипшиеся от слез, ресницы. Мой большой и сильный мальчик выглядит беззащитным и сломленным.

— Хочешь, я пойду к врачу? — спрашивает, едва двигая побледневшими губами.

— Матвей, это не должно быть мое желание. Я не могу тебя заставить.

Он берет меня за руку и целует пальцы, следом прикладывая к своей щеке. Говорит:

— Не хочу тебя потерять.

— Ты можешь вести машину?

— Да, — отвечает, вытирая глаза рукавом худи.

— Уверен?

— Я в порядке. Отвезти тебя к Вете?

Обнимаю Матвея, прижимаюсь крепко. Зажмурившись, отчаянно надеюсь на то, что не ошиблась. Что мы станем опорой друг для друга, а не тем, что отнимает силы. Но Мот сейчас совершенно точно нуждается во мне, и я не могу не откликаться на эту потребность.

— А ты отдал Илоне ключи от ее квартиры?

— Нет, еще у меня.

— Поехали туда. Поспишь, а я побуду рядом. Когда у тебя зачет?

— Послезавтра. У меня автомат, нужно только приехать.

Мне вдруг становится смешно. Я оказалась в непростых отношениях с потрясающе сложным парнем. Он только что стоял передо мной на коленях, а теперь мы обсуждаем сессию. Это просто какой-то польский артхаус.

— Автомат? — спрашиваю настолько весело, что это даже граничит с истерикой. — А ты умненький мальчик, да, Мот?

Он отрицательно качает головой:

— Я тупой, Лада. Такой тупорылый, что регулярно позволяю тебе сбегать.

Кончиками пальцев касаюсь его щек и произношу серьезно:

— Если мы это переживем, то сможем стать очень счастливыми.

— Думаешь?

— Уверена.

Но я, конечно, совсем не уверена. Может быть, я дура беспросветная, что осталась. Мама бы с ума сошла, если бы узнала все подробности, она бы меня дома навсегда закрыла. А Вета? Поймет, когда расскажу? Вряд ли, я почти слышу, как она материт Матвея красочно и витиевато.

Все эти мысли хороводят в моей голове, пока мы едем в машине молча. Поначалу я бросаю несколько настороженных взглядов на Стрелкова, но он выглядит спокойным и сосредоточенным на дороге. На светофоре он уже привычным жестом накрывает ладонью мое колено, но после больше не отвлекается.

В квартире Быстровой Мот разувается и сразу направляется в спальню. Прямо в одежде ложится на кровать и зовет оттуда:

— Лада.

Я аккуратно вешаю куртку, проверяю, закрыт ли замок, сдвигаю наши кроссовки к порогу, и только тогда иду следом.

— Да?

— Ты полежишь со мной?

— Давай-ка тебя разденем сначала, — говорю деловито.

Тут же принимаюсь стягивать с него худи и отмечаю то, как послушно он мне помогает и…как механически это происходит. Никаких многозначительных взглядов или непристойных шуток, между нами не искрит, как обычно это бывает. И почему-то именно сейчас понимаю, что Стрелков не врет и не преувеличивает. Скорее, преуменьшает. Сам до конца не осознает, насколько серьезно его состояние. Вспоминаю все те моменты, когда он не чувствовал холода или вкуса, и осознаю, что влечения, конечно, он сейчас не ощущает тоже. Он и правда тонет во тьме, не только ментально, но и физически.

Но, если это депрессия, то я не улавливаю логики в этой волнообразной кривой линии ее появления. Или так и должно быть?