Он расслабляется, придавив меня к постели своим большим и сильным телом. А я улыбаюсь широко. Никогда в жизни об этом не пожалею.

Матвей

Комната уже давно погрузилась во мрак, и нам уже следовало быть в новой квартире Быстровой, чтобы привезти ей вещи. Но мы все еще лежим, обнявшись. Не знаю, о чем думает Лада, но я боюсь, что, если отпущу ее сейчас и поднимусь с этой кровати, уже никогда не буду таким счастливым. Это, конечно, не про секс. Это про любовь. Про потрясающее доверие, единение и ответственность.

Егорова водит пальчиками по моей груди, потом, видимо задумавшись, тянет за короткие волосы.

— Ай, — выдаю с обидой в голосе.

Она смеется. Не так, как раньше. Звук получается глубоким и грудным, и у меня все внутри на него откликается. Глупо считать, что после близости нежная Егорова внезапно стала женщиной, но то, что она чувствует себя иначе — это точно.

Снова гладит меня и говорит:

— Такая шерстка…

— Не нравится?

Приподнимается на локте и произносит мягко:

— Нравится. Мне все в тебе нравится.

От сути сказанного отвлекает только то, что Лада касается меня грудью. Если бы не беспокоился о том, что ей наверняка больно, уже пошел бы на второй заход. Прелести жизни, когда тебе восемнадцать, хренли…

Убираю мягкую светлую прядь Егоровой за ухо, большим пальцем веду по ее щеке.

— У тебя такая нежная кожа.

— Мр-р-р, — изображая кошечку, ластится, трется лицом о мое плечо.

Я смеюсь:

— Хорошая киса.

— Почешешь за ушком?

Отвлекаясь на то, что под спиной что-то мешается, я, извернувшись, жестом фокусника вытаскиваю из-под себя черный лифак. Ухмыляясь, начинаю за лямку крутить его вокруг пальца.

Спрашиваю:

— Кошки такое носят?

— Мот! — возмущается. — Отдай.

— Ни за что. Оставлю на долгую память.

— Сумасшедший.

Рассмеявшись, целую ее и вручаю бюстгальтер.

Говорю:

— Свела меня с ума, теперь не жалуйся.

Лада прячет лицо где-то у меня подмышкой и приглушенно говорит оттуда:

— Я для тебя выбирала. Волновалась.

— Эй, ты чего? — Пытаюсь поднять ее, но встречаю сопротивление. — Егорова, блин…Посмотри на меня, дурочка.

Помедлив, она возится и наконец укладывает подбородок мне на грудь.

Я постукиваю пальцем ей по лбу:

— Белье потрясающее. Но только потому, что оно на тебе. Трусики в горошек меня бы тоже завели.

— И даже с хэллоу кити?

— Конечно. А у тебя такие есть?

Она хихикает совершенно по-девчачьи и обнимает меня крепко. Мне хочется в этом моменте навсегда остаться. В этих игривых разговорах ни о чем, в этих касаниях, в этом ощущении, что все возможно.

Весь депрессивный мрак, который одолевал меня последние дни, уходит так далеко, что даже тень перестает отбрасывать. В голове светло как никогда.

— Встретишь со мной новый год? — спрашиваю, резко меняя тему.

— Конечно. А где?

— Пока не знаю. Просто вместе.

— Давай. — И, помолчав, интересуется тихо: — Нам давно пора ехать, да?

— Ничего, подождут.

Егорова подбирается ближе и оставляет нежный поцелуй у меня на губах. Я улыбаюсь. Кого за эту девочку благодарить?

Потом говорю:

— И все-таки ты ангел, Лада. — Понижаю голос, чтобы добавить: — Только порочный мне попался ангелочек.

Она выгибает одну бровь:

— Наконец-то ты это заметил, Стрелков. Я схожу в душ. Ты знаешь, где можно взять полотенце?

Киваю, собираясь ей ответить, но замечаю, как Егорова садится, вместе с этим болезненно морщится и тихо ойкает.

— Что такое? Больно?

— Немного, — пожимает плечами. — Все в порядке.

Но я уже натягиваю боксеры и слезаю с кровати, чтобы подхватить Ладу на руки. Цепляясь за меня, она уточняет удивленно:

— Ты с ума сошел, Мот? Я могу ходить.

Игнорируя реплику, выхожу с ней в коридор, такой узкий, что я бормочу:

— Лучше береги голову, а то скоро сессия.

— Блин, Стрелков, это самое неудачное время, чтобы вспомнить про универ!

Протискиваясь в санузел, я ставлю Егорову в ванную и демонстративно закрываю глаза ладонью. Она и правда оказалось не такой, как думалось в начале, и как о ней говорила Илона. Ангелочек определенно с характером и не без огонька, но она все же кажется мне очень нежной, и я не хочу ее сейчас смущать.

Отыскав чистое полотенце в шкафу, я возвращаюсь к двери, за которой шумит вода, и останавливаюсь. Прикрыв глаза, вспоминаю каждый изгиб тела Егоровой. Видел, может быть, не все, но тактильно запомнил до мельчайших подробностей. Моя. Жилы себе вытащу, но все сделаю, чтобы она осталась со мной.

Стучу несколько раз погромче и захожу, чтобы кинуть полотенце на стиралку. На Ладу специально не смотрю, но она зовет меня:

— Мот.

— М?

— Ты чего глаза прячешь? Посмотреть не интересно?

Усмехаюсь от того, насколько призывно и игриво звучит ее голос. Но…раз меня приглашают, почему бы и не взглянуть?

Обстоятельно разглядываю стройные ноги, попку, талию, которая кажется невероятно тонкой на контрасте с широкими бедрами, и спину с узкой впадиной позвоночника. От горячей воды в воздух успел подняться пар, но внутри меня гораздо жарче.

Выдаю хрипло:

— Провокаторша какая, я хренею…

Под звуки звонкого смеха я выхожу. Егорова тоже кажется счастливой несмотря на то, что я за последние дни сделал все, чтобы добиться противоположного эффекта. Я реально сказал, что мне нужно ее отпустить? Прямо вот так в лицо? Долбозвон просто высшего уровня. Это все Быстрова со своими долбанными раковыми клетками!

В комнате я снимаю постельное белье и застилаю свежее, стараюсь запомнить, что нужно будет заехать потом, постирать. Эту квартиру Илона будет сдавать, но позже, когда разберет вещи. Времени достаточно, но я не хочу, чтобы хоть кто-то видел следы этого вечера, самого важного пока в моей жизни.

Погрузившись в размышления, вздрагиваю, когда слышу вибрацию. Телефон Лады лежит на столе, и звук от этого кажется очень громким, так что я подхожу, чтобы нажать на кнопку и успокоить смартфон. На экране написано «Мама», и я морщусь неосознанно.

Вытащив сигареты из куртки, иду на кухню. Открываю окно и прикуриваю, глубоко затягиваясь. Упираясь локтями в подоконник, смотрю на желтый свет фонаря, который делает лысые деревья во дворе зловещими, а дома еще более мрачными. Пятиэтажки эти гребаные фонят безнадегой так же, как панельки в моем районе. Но сейчас меня это не гнетет, наоборот, дает мотивацию к тому, чтобы выбраться. Разве это так уж сложно?

Лада сказала, что ей не нужны белоснежные простыни, но, уверен, это только сейчас. Я же не могу всю жизнь водить ее по чужим квартирам, мне хочется дать ей то, чего она заслуживает.

Слышу, как вода в ванной выключается, и, выкинув окурок во тьму, закрываю окно. Обернувшись через плечо, вижу, как ангелочек выходит из ванной.

Зову:

— Иди сюда.

Егорова в полотенце, с волосами, собранными в пучок, движется мягко и грациозно. Подходит и обнимает меня, прижимаясь тесно.

Говорит:

— Есть что-то в том, когда ты так говоришь.

— Как?

— Ну, — по голосу слышу, что смущается, — вот это твое «иди сюда» просто до мурашек. Хочется слушаться.

Сжимаю ее плечи и касаюсь губами волос.

Сообщаю со смешком:

— Ты, когда голая, поменьше затрагивай тему послушания. Ты бы знала, как в моей голове эти слова искажаются.

— Как? — поднимает ко мне лицо, и я вижу на нем такое невинное и вместе с тем распутное выражение, на которое мое тело реагирует незамедлительно.

Тягучее горячее напряжение между нами прерывает долбанная вибрация телефона из комнаты.

Егорова нерешительно оборачивается через плечо, а я вдруг ощущаю холодные всполохи страха за ребрами.

Я знаю, кто ей звонит. И уже чувствую, как Лада ускользает от меня. Мама — это мама. Какая бы они ни была.