— А почему вы не общаетесь? — спрашиваю, решив, что эта тема для него не болезненная.

Глупо влюбиться в того, кого совсем не знаешь, поэтому я настырно пытаюсь пробиться в самую сердцевину Мота.

— Мать говорит, он испугался беременности и свалил, — Стрелков пожимает плечами, и мою голову тоже дергает наверх. — Больше не общались.

— Молодые были?

— Да, вроде, лет по девятнадцать. Хотя вряд ли это показатель возраста, просто человек такой.

С места, где мы сидим, открывается потрясающий вид. Деловой центр, состоящий из нескольких высоток, сияет огнями и отражает последние лучи закатного солнца. Выглядит так монументально, что дух захватывает.

— Представляешь, какой оттуда вид? — говорит Мот и вытягивает руку, указывая куда-то на последние этажи.

— Вряд ли лучше, чем отсюда.

— Стопудово лучше, — смеется.

Делаю глоток чая из термоса и, поежившись от приятного тепла, упрямлюсь:

— Нет. — А потом интересуюсь через паузу: — Тебе никогда не хотелось его найти?

— Зачем?

— Не знаю. Из любопытства.

Сажусь прямо и перекрещиваю ноги. Верчу крышку, бестолково закрывая и открывая бутылку. Потом добавляю:

— Мой тоже свалил. Мне было интересно, и я его нашла. Правда, написать пока еще не решилась, но номер есть.

— Ого, — отстранившись, Матвей смотрит на меня с удивлением. — А как нашла?

— О, ты удивишься, но девушки могут найти кого угодно, если действительно в этом заинтересованы.

— Похоже, с тобой лучше не ссориться, Ангелочек.

Я смеюсь и толкаю его в плечо:

— Что за прозвище? Это потому что я блондинка?

— Да, — и, наклонившись ко мне, добавляет низким грубым голосом, — но мне нравится, как оно с тобой резонирует. Потому что у Ангелочка иногда в глазах такие бесы пляшут…

Поднимаю на Стрелкова взгляд, и замираю, забыв как дышать. Если он действительно видит бесов, то они определенно хотят подружиться с теми чертями, которые смотрят на меня с глубины его карей радужки.

В грудной клетке такое ощущение, как будто я в свободном падении. И нет никаких гарантий, что меня не переломает при приземлении.

Но когда наши губы встречаются, мне становится все равно, чем это все может закончиться. Матвей так целует, что все мысли из головы вышибает, как будто их там и не было никогда. Руками скользит под куртку и, поддев край моей майки, касается голой кожи. Задыхаюсь.

Пока гладит спину, нетерпеливо сжимает талию и касается большими пальцами живота, просто с ума схожу. Мне нравится эта настойчивая жадность. А потом Стрелков медленно откидывается на спину и тянет меня за собой так, что я оказываюсь лежащей на нем. Одна его ладонь воровато пробирается под резинку спортивных штанов и ложится на ягодицу.

Эта часть тела всегда была источником моих комплексов, поэтому я дергаюсь и отстраняюсь.

Мот, конечно, расценивает мою реакцию иначе. Убирает руки, чтобы переместиться в безопасную зону и обхватить мое лицо, бормочет:

— Извини.

Неуклюже завозившись, скатываюсь с его тела и сажусь, подтягивая к себе ноги. Повисает неловкая пауза, и я вдруг улыбаюсь. Потому что совсем не знаю, о чем говорить после таких поцелуев, и не понимаю, как объяснить, почему так среагировала.

Говорю:

— Все в порядке. Правда.

Стрелков поворачивается на бок и подпирает щеку ладонью. Я улыбаюсь еще шире и сообщаю:

— Поза для картины. Нарисовать тебя?

— А ты умеешь?

Мотаю головой:

— Совсем нет.

— Тогда рисуй. Подпишем внизу: Лада, восемнадцать годиков.

Смеюсь. Чувствую себя бесконечно счастливой идиоткой, но ровно до того момента, как чудом улавливаю вибрацию телефона, который лежит в стороне. Подрываюсь на ноги и подбираю смартфон.

— Да? — говорю в трубку, стараясь скрыть разочарование.

— Ты дома, маргаритка моя?

— Нет, я… — лихорадочно соображаю и уже через секунду делаю выбор в пользу вранья, — с Ветой.

Мама неодобрительно вздыхает, а я с досадой думаю о том, что нужно было придумать что-то другое.

Спрашивает:

— Что делаете?

— Сходили на йогу, потом в кафе, поболтали, — перечисляю будничным тоном и отхожу чуть дальше, чтобы Мот этого не услышал. — Вот гуляем.

— Гуляете в сторону дома?

— Еще даже не поздно, мам.

— Дашь трубку Вете?

Чувствую, как тело деревенеет, а пальцы вцепляются в телефон до ощущения легкой боли. Мама всегда была склонна к излишнему контролю, но никогда меня не наказывала, поэтому по-настоящему бояться мне нечего, но…ее моральное давление иногда ранит хуже, чем физическое воздействие.

Веду плечами в попытке скинуть с себя оцепенение и проговариваю ровно:

— Зачем? Чтобы меня проверить?

— Лада, не сходи с ума. Просто хотела узнать, можно ли записаться к ее маме на прием.

Я тяжело вздыхаю, опираясь локтями на заграждение крыши. Наткнувшись взглядом на здание отделения полиции, приседаю на корточки. Лучше и правда не маячить. Если бы меня арестовали, мама просто с катушек слетела. Она в обмороке от количества пирсинга моей лучшей подруги, что уж говорить о Матвее, который незаконно провел меня на крышу дома.

Произношу, стараясь звучать чуть мягче:

— Думаю, лучше позвонить тете Маше, она тебя запишет.

— Значит, Вете трубку не дашь?

— Мам, — силюсь удержать спокойный тон, — нет.

— А дома когда будешь? Мне нужен один файл со стационарного компа.

Я молчу, и она добавляет жизнерадостным тоном:

— Конечно, если бы ты смогла сделать это побыстрее, я была бы очень благодарна! Привезти тебе что-нибудь из Питера?

— Нет, — произношу сдавленно. — Спасибо. Я поняла, мам. Пока.

В попытках не разораться, говорю коротко и все слова перемежаю паузами. А потом сразу скидываю. Прислоняюсь лбом к кирпичной кладке и тихо выдаю:

— Привези мне личные, блин, границы. Вот мой аленький цветочек.

Даю себе пару мгновений на то, чтобы избавиться от раздражающего напряжения, и возвращаюсь к Стрелкову.

Он спрашивает сразу же:

— Нужно домой?

— Да, отвезешь?

— Базара ноль, — бесхитростно улыбаясь, взъерошивает свои темные волосы, — что за вопросы. Но я расстроен, Лада.

— Я тоже, — пожимаю плечами.

Но это, к сожалению, ничего не может изменить. Поэтому Матвей везет меня домой, мы долго целуемся в его машине, и спустя двадцать минут, когда я снова берусь за ручку двери, он просит:

— Еще минутку…

— Мот, я так никогда не уйду. Мне правда пора, — укоряю ласково.

— Просто так хорошо. Не хочу, чтобы это заканчивалось. Встретимся завтра?

— Можно. Утром я сдаю кровь, а потом свободна.

Стрелков озадаченно хмурится:

— Зачем?

— Просто как донор. У меня первая отрицательная, она универсальная.

Он протягивает руку, берет кончик моего хвоста и перебирает в пальцах. Тянет задумчиво:

— Ты еще и донор… Положительная со всех сторон девочка Лада.

И эта фраза почему-то неприятно царапает, потому что из уст Матвея звучит странно. Не как похвала, а как что-то, что может нам помешать.

— Тогда спишемся завтра? — уточняю.

— Конечно.

И я наконец выхожу из машины, еще не зная, что завтра мы, «конечно», не встретимся. Впрочем, послезавтра тоже.

Матвей

— Опоздал, — выдает бабка с порога.

Меряет меня неодобрительным взглядом и ладонями разглаживает цветастый домашний халат. Я покрепче сжимаю зубы. И так еле заставил себя притащиться сюда, так она еще решила с первых секунд быть максимально сволочной.

Сегодня в нашем парке аттракционов откровенно хреновый день. Карусели закрыты, сладкая вата растаяла и слиплась, а в лотерее продолбали все счастливые билетики.

Проснулся я уже уставший и снова не понял — зачем. Этот вопрос стал преследовать меня все чаще, и это утомляет. Глубоко вздыхаю. Ничего. Просто проверю телек и уеду.