— Че там у тебя?

Переступаю порог и разуваюсь. Квартира встречает меня знакомыми с детства запахами: старая мебель, жареные котлеты, горьковатые духи бабушки. Воспоминания набрасываются, не церемонясь.

Здесь меня кормили с ложки, мазали зеленкой сбитые колени и включали мультики перед сном. Здесь меня пороли до красных полос на коже, оскорбляли изощренно и бесконечно требовали благодарности и послушания.

Ненавижу сюда приезжать.

— Хоть спросил бы как дела, — укоряет бабка.

Я разгибаюсь и смотрю на нее исподлобья. У меня нет сил даже на агрессию и, наверное, это своего рода плюс.

А когда она поворачивается и идет по коридору, театрально раскинув руки в стороны, мне почти кажется, что я могу над этим улыбнуться.

Бабушка тем временем восклицает громко, обращаясь, как всегда, к какой-то невидимой публике:

— Нет, вы посмотрите! Мало того, что опоздал! Так еще и никакого уважения. Спросил бы «бабуля, как у тебя дела? Как ты себя чувствуешь?». Я так не воспитывала! Это все мать тебя испортила.

Следую за ней, прислушиваясь к тираде лишь краем уха. Наша песня хороша, начинай сначала — так говорит мама. Эту мелодию я знаю с детства, нот всего семь, и я выучил уже все возможные комбинации.

Захожу в зал, где с годами ничего не изменилось. Тот же ковер, тот же сервант, та же ажурная салфетка на телевизоре. Черт, я никогда не пойму ее назначение.

— Что не работает?

— Коробка, — ворчит бабушка.

Прикрываю глаза, отыскивая в себе силы на улыбку, которая вроде бы готова вот-вот выползти на лицо, но, видимо, тоже слишком устала. Коробкой бабка называет приставку для телевидения, и обычно меня это веселит.

Беру пульт, начинаю шариться в настройках, потом решаю просто перезагрузить все это дело.

— Есть будешь?

— Не голоден, — отвечаю коротко и честно.

Это не попытка ее отбрить, просто голода реально не чувствую. Когда я вообще последний раз ел? Вчера? Хреново, и так сдулся за последнее время.

— Котлет положу с пюре. Это не еда, так, на зубок, — сообщает бабушка, как всегда безапелляционно.

Медленно набираю воздух в легкие и так же, не торопясь, выдыхаю. Хрен знает, как к этому относиться, но я хотя бы сытым рос. В слезах и чувстве вины, но не голодным.

Ребутнув приставку, быстро ее настраиваю и проверяю основные каналы, которые обычно смотрит бабушка. Все работает.

Иду на кухню, где на столе уже стоит тарелка с едой, там же хлеб и маринованные помидоры. Все пахнет, вроде как, аппетитно, но организм никак не реагирует. Честно говоря, даже подташнивает от мысли, что нужно это все в себя положить.

— Баб Лен, я правда не голодный. Телек в норме.

— Сядь и ешь. Мать не готовит небось, видела я ваш холодильник, — сообщает угрюмо, — шаром покати.

Присаживаюсь и пялюсь на румяные котлетки. Задорные такие, даже в них больше жизни, чем во мне сейчас. Вилкой отламываю кусочек и, поднося его ко рту, замечаю, как сильно трясется рука. Колошматит.

Бабку ничего не смущает, шустрит по кухне и со сдвинутыми бровями вещает:

— Нужно хорошо кушать. Ты спишь все время, это от недостатка сил. Я тебя с детства кормила-кормила, кормила-кормила, а мама твоя мне вечно, — здесь перестраивается и начинает передразнивать, — не нужно его заставлять, не напихивай, не трогай. А нужно заставлять! Вот как! Нужно!

Зачерпываю пюре и тоже отправляю в рот. Вилка стукается о зубы, потому что нездоровая дрожь распространяется по всему телу. Помню, маленьким я часто блевал на стол, когда в меня заталкивали еду.

И это воспоминание такое яркое, что я вдруг откладываю вилку и произношу медленно, но твердо:

— Не хочу.

— Что? — уточняет, будто не верит мне.

— Я не буду. Спасибо.

— Пф-ф-ф, — выдает бабка, и слюни летят в воздух от этой эмоциональной реакции, — посмотрите на него! Не будет! Готовила, в шесть утра встала, а он вот…не будет! Какой же неблагодарный скот, ну ей-богу!

Я медленно поднимаюсь на ноги и двигаю к выходу. Дальше начнутся унижения, я там наизусть все знаю, напоминать ни к чему.

— С собой бы хоть забрал, так нет, плевать ему на все! Я выхаживала, ростила! — последнее слово произносит неправильно, но с таким нажимом, что я готов завидовать ее уверенности.

— Ты че от меня хочешь, я не пойму? — вылетает из меня, когда обуваюсь.

Она ахает. Снова так показательно, как будто здесь есть зрители, о которых я не в курсе.

Цедит:

— Не хами мне, Матвей. Немного благодарности не помешает.

— Да за что?! За травмы детские? За оскорбления бесконечные?

Бабка усмехается, словно наконец добилась того, чего хотела. Сообщает:

— Я говорила, что рожать тебя — плохая затея. Матери жизнь испортил и мне. Дурная кровь!

Смотрю на нее, не моргая. Это уже что-то новенькое.

— С хрена ли дурная? — интересуюсь сипло.

— А какой ей быть? — выплевывает с удовольствием. — От такого отца нормальный ребенок не получился бы.

Пару мгновений я пялюсь в ее белесые глаза. Зеленый цвет с годами как будто бы вылинял и стал блеклым и прозрачным. Бабка в ответ смотрит на меня с нескрываемым торжеством.

Тогда я просто разворачиваюсь и сбегаю по лестнице вниз. Со второго этажа не так уж далеко до выхода, так что проклятия, летящие в мою спину, не успевают даже толком разогнаться.

Пересекаю двор и усаживаюсь в тачку, только там позволяя себе уронить лицо в ладони.

Когда я родился, мы жили все вместе. Мама была молодой, и, как сама не раз признавалась, не нагулялась. Поэтому она в основном работала где придется и тусовалась с друзьями. «Папку тебе ищет» — язвительно говорила бабушка.

Откидываюсь, с силой вжимая затылок в подголовник. Стерва старая. Жаль, что последние силы на нее потратил, она столько не заслуживает. Даже с учетом того, что меня «ростила».

Прикрыв глаза, прислушиваюсь к ощущениям. Ничего. Выжженная поляна, где даже не дымит уже.

Сделав над собой усилие, я доезжаю до парка, где часто гулял в детстве с пацанами. Он и раньше не был образцовым, а теперь на него окончательно махнули рукой. Сухая трава где-то торчит неаккуратными пучками, а где-то, наоборот, вытоптана и выклевана птицами. В маленьком грязном пруду замечаю пивную банку и упаковку от чипсов. Отлично, как раз подходит под мое состояние.

Натянув на голову капюшон анорака, я падаю на скамейку и утыкаюсь взглядом в мутную воду, но смотрю как будто вглубь себя. И там стремительно темнеет.

Сегодня мы должны встретиться с Ладой, но я не могу даже представить, как в таком состоянии показаться ей на глаза.

Дурная кровь. Когда бабушка в процессе семейных разборок только заикалась о моем отце, мама всегда жестко это пресекала. Мол, ушел и ушел, зачем его вспоминать. У меня даже отчество — дедово. Но мамка никогда его не винила, говорила, что он неплохой парень, просто по молодости испугался. И желала ему только хорошего.

С чего кровь вдруг стала дурной?

Заторможено моргнув, я замечаю у кромки воды какой-то движ. Четыре вороны, окружив больного голубя, загоняют его в ловушку. Судя по волочащимся крыльям, улететь он уже не может. Не отводя глаза, я зачем-то продолжаю смотреть.

Отслеживаю каждый удар массивным черным клювом в еле живую тушку. Вот он пытается бежать, спотыкается, падает в пруд, где ворона догоняет его и начинает методично забивать.

Я знаю, что эти птицы — санитары города. Жрут мусор и падаль, поддерживают баланс в экосистеме. Но смотреть на это воочию просто невыносимо. Нашарив около ноги камень, я кидаю его в воду и распугиваю хищников. Сорян, братцы, давайте без обеда. И без обид. Потому что у меня полное ощущение, что это я — больной голубь. И мне собираются выклевать остатки мозгов.

Достаю телефон и пишу Ладе, что сегодня не смогу встретиться, потому что нужно помочь бабушке. Это ведь только наполовину вранье.

И остаюсь на этой же скамейке еще на несколько часов. Впадаю в какой-то анабиоз. Возвращаются вороны и доедают мертвую уже бестолковую птичку. Темнеет. На другую лавку в десятке метров от меня приходит шумная компания. Я думаю о том, что там, возможно, даже есть мои знакомые. И только когда они, изрядно накидавшись, врубают с телефона «Каспийский груз», нахожу в себе силы подняться. До дома практически ползу, и там уже, не сняв даже куртку, заваливаюсь спать.