Я сама раздеваюсь, оставаясь в трусах и футболке. Расстегиваю бюстгальтер и вытягиваю его из рукава, кидая на пол к остальной одежде. Я и сама опустошена.

Поэтому просто укладываюсь под бок Матвею и, обвив рукой его шею, засыпаю как ребенок. Знаете, как это бывает, когда нарыдаешься от сбитых коленок и вырубаешься моментально, глубоко и сладко. Только вот я не просто с велосипеда упала, у меня такое ощущение, что сегодня по асфальту волокли мою душу.

Матвей

Сегодня наш парк аттракционов закрыт и брошен, и, судя по ощущениям, это навсегда. Ветер гоняет по пустым аллеям сухие листья и заставляет металлические калитки скрипеть жалобно и даже немного надрывно. Изображения клоунов потрескались и безвозвратно исказились. Но вы все еще можете развлечься, если заглянете в комнату страха. Дамы и господа, не проходите мимо, вашему вниманию предлагается мальчик, который вытащил счастливый билет, а потом чуть не продолбал все.

Лежа на боку, я пялюсь в стену и прислушиваюсь к себе. Вставать и двигаться мне не хочется, но я совершенно точно в серой зоне, а не в черной вязкой черноте.

Я слышу, как Лада разговаривает по телефону с мамой. Сначала на повышенных тонах, потом уже гораздо спокойнее. Моя добрая девочка готова прощать всех. Даже меня и мою больную голову, что уж говорить о родной матери.

Егорова тихо заходит в комнату и, склонившись надо мной, целует в скулу.

— Ты уезжаешь? — спрашиваю тихо.

Вздрогнув, она ойкает и тут же смеется над собой. Поясняет:

— Напугал, Мот. Думала, ты спишь. Да, я поеду домой, уже поздно.

— Сколько времени?

— Почти двенадцать.

— Ночи? — уточняю зачем-то.

Хотя в комнате темно и совершенно очевидно, что сейчас не полдень.

— Конечно. Спи, мой хороший, я напишу как доеду.

Перевернувшись на спину, прищуриваюсь, разглядывая красивое лицо Лады, на которое падает полоска света из коридора.

— Нет, — сообщаю уверенно, — ты не поедешь ночью одна.

— Я уже вызвала такси. Давай ты лучше отдохнешь?

— Отмени. Я тебя отвезу.

— Матвей…

Я поднимаюсь с постели и за локоть тяну Егорову к себе, привлекая ближе. Целую ее в лоб и крепко обнимаю.

Говорю:

— Когда-то давно моя мама возвращалась домой одна, и ее изнасиловали.

— Боже, — вскидывает на меня испуганный взгляд, — какой кошмар.

— Поэтому моя девушка не поедет ночью одна с незнакомым таксистом. Это не обсуждается, Лада.

— Хорошо…А как ты…как вы…

— Я был очень маленьким, даже не помню тот период. Мне бабка растрепала. И всем соседям заодно.

— Ужасно, — шепчет едва слышно.

Прижимаю ее к себе еще крепче. Стараюсь отыскать правильные слова в голове, но мысли ворочаются неохотно, я почти жалею, что выдал это откровение. Как теперь знакомить их с мамой? С другой стороны, не могу даже представить, чтобы Егорова обидела кого-то хотя бы взглядом.

Говорю:

— Я не хотел тебя напугать. Просто пытаюсь объяснить, что это не блажь.

— Хорошо, я поняла. Сейчас отменю такси.

Пока натягиваю джинсы, футболку и худи, Лада смотрит в телефон. Потом переводит на меня взгляд и улыбается несмело, говорит:

— Мне нравятся твои татуировки.

— Почему?

— Они как ты. Прячутся, пока не снимешь защитный слой.

— Постараюсь от тебя не прятаться.

Она кивает, а затем стучит указательным пальцем по своим губам. Вид при этом хитрый, не девочка, а лисичка из сказки.

Хмыкнув, я послушно подхожу и целую. В серой зоне удовольствие не сносит голову, как раньше это было, но мне безусловно приятно, и я рад даже этому. Я ее чувствую. А это уже немало.

Целуемся нежно. Лада меня жалеет, я извиняюсь, это лучше любых слов.

Но я все же проговариваю после:

— Прости, Лада.

Она качает головой:

— Ты уже извинился, этого достаточно. Поехали?

За руку мы выходим из квартиры и идем к машине. Егорова снова со мной. Я, наверное, скот последний, раз не отпустил ее, когда просила. Но я просто не смог.

Уже когда выезжаем, она осторожно спрашивает:

— Ты…сказал, что пойдешь к врачу. Это было серьезно?

Вопрос вызывает у меня внутреннее сопротивление. Хочется кричать, что я не болен, что меня не надо чинить, что я не псих. Надолго замолкаю, залипая на дороге. И осознаю, что мне страшно, но расставание с Ладой пугает намного больше. Поэтому неохотно произношу:

— Думаю…я мог бы написать нашему бывшему руководу. Я уже выпустился, но Кир Вадимыч хороший мужик, в помощи не откажет. В центре есть психологи.

— Те, которые не понимают, что им врет подросток?

— Ого, — бросаю на Егорову взгляд, на секунду отвлекаясь от дороги, — а ты кусачая.

— Извини. Я просто злюсь. Не на тебя, — добавляет поспешно. — Специалист, который работает с трудными детьми, не должен так легко вестись на вранье. О чем они только думали там все.

— Ну, я могу быть очень убедительным.

— Мне ли не знать, — с губ Лады срывается смешок, а я наслаждаюсь этим звуком.

Не знаю как, но я забрал себе самую потрясающую девушку в мире. Несмотря на все сложности и нюансы моего поведения…вот, все равно сидит рядом, смеется даже. Идеальная.

Но, несмотря на то, что я в этот момент искренне восхищаюсь Егоровой и невероятно ценю то, что у нее хватает внутренней стойкости, чтобы оставаться рядом со мной, все равно думаю о том, что хочу сейчас скорее попасть домой. Туда, где я смогу натянуть одеяло на голову, и где никто не будет ничего от меня требовать.

Я отвожу Ладу домой, целую на прощание и смотрю, как она скрывается за дверью подъезда. И в этот момент мне прилетает входящий вызов.

Принимаю звонок со вздохом:

— Да, мам?

— Мот, привет, это Таня, — раздается из динамика.

Прикрываю глаза и прижимаю телефон к уху. Если звонит мамина подруга, значит, дело дрянь. Мой спасительный сон под одеялом откладывается, я это прекрасно понимаю.

— Ну?

— Иру надо забрать. Подъедешь? — она говорит тихо, а на фоне почему-то течет вода.

— К тебе?

— Нет, я скину адрес.

— Если она такая же, как в прошлый раз, дай ей пакет с собой, — сообщаю мрачно и скидываю.

Честно говоря, то, что я делаю, похоже на насилие. Истязание самого себя ради других. Просто вставать и делать, потому что так надо, с каждым разом становится все тяжелее. Качели моего настроения еще с похорон бабушки Илоны начали делать «солнышко» и никак не могут остановиться, хотя меня уже порядком укачало.

Сосредотачиваясь на дороге, в пути даже немного расслабляюсь. Я вообще заметил, что гиперфиксация это прям мое. И когда плохо, и когда излишне хорошо.

Маму и ее подругу вижу сразу, когда подъезжаю к нужному дому. Сидят на ступенях закрытого уже магазина, но Таня, конечно, выглядит на порядок бодрее. Держит обе сумки и мою мамку заодно, поглаживая ее по волосам.

Прижавших к обочине, встаю на аварийку и выхожу из тачки. Подхожу ближе и окидываю взглядом эту незатейливую компанию. Сто тысяч раз уже видел, даже не трогает. Я узнаю и движения, потерявшие четкость, и черты лица, которые тоже выглядят размытыми и смягчившимися.

— Блин, вы можете тусить хотя бы на пять процентов послабее? Я только машину отмыл.

— Поучи еще, — ворчит Таня, поднимаясь.

Я обхватываю маму за талию, и веду к бэхе.

— Мот, ты у меня такой хороший… — бормочет она тем временем невнятно, но крайне вдохновенно. — Самый лучший сын! Тань…Таня, ты тут? Мужик, да? Муж-чи-на!

— Да, Ир. Офигенный сын, мне аж завидно.

Хмыкаю:

— Что за сарказм в голосе?

Усаживаю маму на сидение и пристегиваю ремнем. Разогнувшись, смотрю на мамкину подругу вопросительно.

— Никакого сарказма. Она просто последние минут сорок только об этом и говорит, я устала поддакивать.

— А ты не поддакивай, Тань. Ты соглашайся вдумчиво.