Стрелков Матвей: Рад, что у вас все хорошо

Быстрова Илона: Это все, что ты хотел спросить?

Стрелков Матвей: Не совсем

Быстрова Илона: Смотрю на Ладу прямо сейчас. Она расстроена

Быстрова Илона: Мы заканчиваем в три

Быстрова Илона: И что-то мне подсказывает, что она не захочет с тобой разговаривать

Стрелков Матвей: Понял

Быстрова Илона: Ты говорил, что Антон не мой пассажир и, кажется, ошибся. Сделай так, чтобы и я ошибалась насчет вас с Ладой

Быстрова Илона: Она очень хорошая девочка, Мотик, я бы хотела видеть рядом с тобой такую

Стрелков Матвей: С каких пор ты стала такой романтичной?

Быстрова Илона: Я всегда была за любовь.

Стрелков Матвей: Пиши, когда врачи скажут что-то по поводу Ба

Быстрова Илона: Конечно )

Сообщения подруги заставляют меня напрячься, поэтому, отсидев следующие пары, в половину третьего я уже караулю в своей машине на парковке, внимательно уставившись на массивные деревянные двери.

Я писал Ладе утром, но она, кажется, и правда не очень хочет со мной разговаривать. Значит, придется приложить чуть больше усилий, чем я предполагал.

Наконец вижу ее среди других студентов. Черт, какая красивая! Сердце тяжело стучит в ребра, пока я смотрю, как Егорова запахивает поплотнее теплое пальто и сбегает по широким ступеням вниз. Мне кажется, что она замечает мою машину, и именно поэтому так старательно не смотрит в эту сторону.

Мне приходится выйти и окликнуть ее:

— Лада!

Пока она замирает, я торопливо приближаюсь, но останавливаюсь примерно в метре, интуитивно выдерживая дистанцию. Ангелочек медленно оборачивается, обеими руками придерживая ремешок сумки. И за пару секунд я успеваю жадно оглядеть ее всю. Серый брючный костюм под пальто, гладкие волосы в хвосте и напряженное выражение лица.

— Привет, — проговаривает ровно.

Я говорю первое, что приходит в голову:

— Ты не ответила.

Лада смотрит на меня, не моргая и не демонстрируя совершенно никаких эмоций. Но во всем этом так много глубинной злости и искреннего возмущения, что мне становится не по себе.

— Такой диалог между нами уже был, — замечает она так же бесцветно.

— Я могу подвезти тебя?

— Нет, — качает головой, — я на метро.

— Лада…

Но она уже разворачивается и уходит. На мгновение залипнув на белесые кончики волос, я вспоминаю, как совсем недавно прикладывал их к губам. Потом прихожу в себя и догоняю, беру за локоть.

— Что? — спрашивает уже гораздо более агрессивно, и мне это нравится.

— Давай поговорим?

Вижу, как самообладание слезает с нее, как старая краска облетает хлопьями с деревянного покрытия.

Лада шипит:

— Не хочу я с тобой разговаривать, — и дергает на себя руку.

Воспользовавшись моментом, пролезаю ладонью под распахнутое пальто, обхватываю за талию и прижимаю к себе. Застываем оба. Я — от роя порочных мыслей и ассоциаций, она — возможно, от моей наглости.

Наклонившись к уху, прошу:

— Пожалуйста… Лада, я виноват, дай возможность объясниться.

И тут же понимаю, что случайно попал в нужное место. Егорова вскидывает на меня обвиняющий взгляд, в котором, тем не менее, сквозит такая острая надежда, которая почти физически ранит. А я с трудом сдерживаю ошалелую улыбку, потому что понимаю, что не все еще потеряно.

Добавляю тихо:

— Я соскучился очень. Пожалуйста…Только один разговор. Потом можешь меня убить.

Притискиваю стройное тело еще чуть ближе, веду губами по виску и одновременно затягиваюсь ее ароматом. Я дебил страшный, конечно. С этой девочкой так нельзя. Илона с самого начала об этом говорила, я сам это знаю, а самое стремное — и Егорова это знает.

Но сейчас теряется, вздыхает неровно. Опускает голову и лбом прислоняется к моей груди, еле слышно произносит:

— Ладно.

За руку веду ее в машину и помогаю сесть на пассажирское. Пока я выезжаю с парковки, оба молчим. И так устроили перформанс прямо у входа в универ, поговорить лучше в другом месте, а мне будет не лишним собрать ошметки мыслей хоть в какие-то предложения.

— Хочешь где-нибудь посидеть? — спрашиваю, пока бездумно еду куда-то вперед.

— Нет.

Бросаю взгляд на профиль Егоровой. Она, пристроив сумку на коленях, смотрит перед собой на дорогу. Видимо, всерьез настроилась не давать мне шанса, но вот незадача…я-то настроился на обратное.

Паркуюсь около первого ресторана, который вижу. Он явно мне не по карману, и мы оба это понимаем, но мой кураж хоть и сбавил обороты, все равно продолжает нести меня вперед.

— Идем? — спрашиваю, кивнув на вывеску.

— Мот… — смутившись, Лада наконец снова выдает мне искренние эмоции. — Не нужно. Я туда не хочу.

— Почему?

— Мне… — вцепляется в лацканы пальто. — Мне там не нравится. О чем ты хотел поговорить?

Успев высунуть одну ногу на улицу, с сомнением смотрю на Егорову. Реально не пойдет?

Произношу уязвленно:

— Если ты за деньги переживаешь…

— Нет, — она перебивает. — Боже, давай не усложнять, ладно? Просто хочу тебя выслушать. Тут.

Я возвращаюсь в салон и захлопываю дверь, вздыхаю. А потом решаю, что раз сгорел сарай, то гори и хата. Поэтому говорю:

— Я не врал, что бабушке надо помочь, я и правда у нее был. Починил телек, хотя там нужно было просто перезагрузить приставку и в настройки потыкаться. Она говна наговорила, как обычно, у нас иначе не бывает. Не знаю, связано это или нет, но потом я в депресняк провалился.

— Депресняк? — уточняет Лада, видимо, в попытке нащупать, где тут истина.

Кладу ладони на свои колени, сжимаю пальцы. Внутри энергия клокочет снова и, не имея возможности выплеснуться через физику, вырывается из моего рта откровениями.

Поэтому мой непривычно болтливый язык заявляет:

— В центре реабилитации для трудных мне диагностировали депрессии. После смерти Макса.

В салоне моей любимой бэхи повисает тишина. Егорова смотрит на меня своими огромными голубыми глазами, а в них такое участие плещется, что мне хочется навсегда себе эти эмоции забрать. Чтобы подсвечивать ими самые темные моменты своей жизни.

— Ты что-то с этим делаешь? — спрашивает она тихо. — Это прямо клиническая депрессия?

Мне почему-то становится весело, и я смеюсь искренне. Качаю головой и указательным пальцем касаюсь носа Лады.

Говорю:

— Что за тон? Как будто ты меня хоронишь.

— Мот.

— Что? У меня все в порядке. Просто иногда нужно полежать, — пожимаю плечами, — это как простуда.

— Какая простуда? — уточняет так, как будто услышала полнейшую ересь.

Егорова, кажется, моего настроя совсем не разделяет, потому что смотрит, как на мертвеца. Немного растерявшись, я замолкаю, потом продолжаю, стараясь звучать уверенно:

— Которую надо переждать. Обычно я просто сплю и не отсвечиваю, потому что в такие моменты либо апатичен, либо агрессивен. Ничего ужасного, иногда мне хватает и одного дня, чтобы подлечиться.

— Тебе что-то назначали?

— Курс лекарств, — вру, не моргнув глазом.

Я понятия не имею, что нужно принимать в таких случаях и нужно ли вообще. В центре были только психологи, они не имеют права выписывать медикаменты, да и такие состояния — это в целом не совсем их профиль.

Я тогда пришел домой, рассказал обо всем матери, но подал все…несколько иначе. А потом просто знал, как нужно вести себя на занятиях с психологом, чтобы у них не было повода отправить меня к психотерапевту, психиатру, или куда они там собирались. Потому что я не болен. Просто иногда устаю.

— И ты до сих пор их пьешь?

— Нет, больше нет необходимости, — снова выдаю на уверенных щах.

Я не хочу врать Ладе, но из-за зудящего ощущения под кожей подсознательно пытаюсь извернуться таким образом, чтобы она меня простила. Чтобы не посчитала ненормальным и нытиком. За слезы меня пороли примерно так же часто, как за отсутствие благодарности, испорченные вещи или запах сигарет. Когда начинал плакать, бабка всегда просто выходила из себя, и я хорошо уяснил, что женщины такого поведения не приемлют.