Матвей

Что вы знаете о перепадах настроения? Наверное то же самое, что и остальные люди в своем большинстве. Всем может быть сегодня весело, а завтра грустно. У всех иногда заканчиваются силы. Всем иногда хочется спать больше, чем обычно. Все иногда чувствуют эмоциональный подъем. Хорошее настроение, плохое настроение, это свойственно людям, да?

Ничего особенного.

Не выдумывай.

Иди займись делом.

Вся грусть из-за лени.

Помой посуду, и все пройдет.

Нельзя пропускать учебу из-за того, что тебе просто печально.

Что значит, тебе не хочется спать?

Что значит, тебе постоянно хочется спать?

Что до моих перепадов настроения…Они похожи даже не на американские горки. Скорее, на адскую карусель. Где на старой вагонетке тебя колошматит по виражам, пока из-под твоего сидения вылетают шурупы, а весь парк аттракционов в огне, и ты горишь тоже.

Ничего особенного. Ничего. Особенного.

Блеклым взглядом я смотрю на окно. Не за окно. На.

Белая рама, блики стекла.

Ничего больше.

Как и я. Две руки, две ноги, мышцы, которые я старательно прокачивал в маленьком спортзале. Но там, внутри, за кожей, за кровеносными сосудами, за жилами — пустота. Никаких признаков человека, кроме физического присутствия.

Слышали про серотониновую яму? Я в серотониновом овраге. Я, как бур, искал свой серотонин, разрывая землю, но опускался все ниже, до самого ядра планеты.

Вчера король мира, сегодня дохлая мышь. Раздавленный таракан. Знаете, что у тараканов нет мозга? Только нервные узлы. Я весь — нервный узел.

Вчера у меня было все. Друзья, девушка, в которую я влюблен, учеба. Я сам, в конце концов. Сегодня нет ничего. Это серотониновая кома. Я израсходовал его весь.

Но обо всем по порядку.

Лада

— Ладушка-а-а, — почти пропевает моя мама, раскрывая шторы, — доброе утро!

Солнечный свет врывается в комнату резко и безапелляционно, и точно так же нагло лезет между моих сомкнутых век.

— Мам, — я щурюсь, — у меня будильник.

— Кто рано встает, тому Бог подает.

Отворачиваюсь к стене и накрываюсь одеялом с головой. Уверена, Бог подал бы мне и через пятнадцать минут, когда прозвенел будильник. Но маме такие шутки лучше не озвучивать.

— Давай, Лада, вставай, позавтракаем вместе.

Услышав в ее голосе знакомые стальные нотки, тяжело вздыхаю и усаживаюсь на постели:

— Иду, мам. Дай умыться, ладно?

— Конечно, ромашка моя.

— Сегодня ромашка? — смеюсь, накрывая глаза пальцами.

— Все цветы мира для моей любимой дочери! — упираясь коленом в матрас, оставляет поцелуй у меня на лбу и выходит.

Я с облегчением перевожу дыхание, испытывая легкие угрызения совести. Ромашка очень старается все делать правильно, но вот не раздражаться на религиозную просветленность матери — это бесконечная задача со звездочкой.

Откидываю одеяло и поднимаюсь. Делаю легкую зарядку, разминая мышцы. Беру халат и задерживаюсь взглядом на иконах в углу. Скороговоркой в своей голове читаю Отче наш. Надеюсь, что Бог примет эту поспешную молитву и не обратит внимания на то, что в этой квартире вера давно уже трансформировалась, стала предметом торга и обросла дополнительными нюансами.

Умывшись, иду к маме и молча принимаюсь ей помогать. Кухня — это место, где нам всегда было комфортно вдвоем. Настроившись на нее, стараюсь прочувствовать настроение.

— Оладушки для Ладушки? — спрашивает она с улыбкой.

Морщу нос:

— Ма-а-ам.

— Поняла! Взрослая, — цокает, изогнув бровь. — Садись, я достану приборы.

— Ты сегодня в офисе?

Раскинув руки в стороны, демонстрирует брючный костюм. Прихватив тарелку с авокадо и черри, садится, сообщая:

— Конечно.

— Когда работаешь из дома, тоже наряжаешься, — пожимаю плечами.

— Это разная градация нарядов, — отвечает, намазывая тост сыром, — как у тебя в универе? Подружилась с кем-нибудь?

— В порядке все.

— Не огрызайся, — переходит мама на свой любимый назидательный тон. — Я просто хочу знать, как дела у моей дочери.

— Все в порядке, — проговариваю терпеливо.

Она молчит, только красноречиво мимикой демонстрирует свое недовольство. Вздыхаю. С ней проще умереть, чем выстроить личные границы.

Сообщаю примирительно:

— Мам, подружилась. Ребята в группе классные, с девчонкой одной нашли общий язык.

— Как ее зовут?

— Илона, — поясняю несколько скованно.

Если честно, Быстрова вряд ли бы понравилась моей матери, но я надеюсь, что они никогда не встретятся. Я достаточно быстро поняла, что дома проще немного приврать, чем выдерживать давление.

В этот раз тоже получается. Скользнув взглядом по моему лицу, она улыбается. Кивает на мою тарелку:

— Завтрак съешь сам.

— Я помню! — закатив глаза, торопливо возвращаюсь к еде.

— Подкинуть тебя до университета?

Быстро прикинув, что в машине мама продолжит допрос, который считает беседой по душам, а на парковке может увидеть Илону или кого-то из моих ребят, я пожимаю плечами:

— Не, не жди меня. Мне еще накраситься, и я хотела по пути к метро в пункт доставки зайти.

— Не опоздаешь?

— Мам.

Она демонстративно поднимает ладони и округляет глаза:

— Все-все! Тогда я побежала.

Чмокаем друг друга в щеки, и я остаюсь за столом, слушая, как мама ставит посуду в раковину, идет в коридор и там, я знаю, сосредоточенно замирает у зеркала. Потом берет с полки ключи от машины и выходит.

Прикрыв глаза, перевожу дыхание. Очень ее люблю, но иногда с ней бывает непросто. Поэтому с хлопком двери я неосознанно расслабляюсь и заканчиваю завтрак в приподнятом настроении.

Собираюсь под музыку, делаю легкий нюд, свои светлые волосы расчесываю и оставляю распущенными. Придирчиво изучаю отражение в зеркале. Поправляю объемный вязаный кардиган, под которым топ из такой же ткани. Поджимаю губы, чтобы показать своему отражению, что не очень им довольна, но в ответ получаю такую же гримасу. Кажется, это взаимно.

А когда встречаю в универе Быстрову, которая радостно машет мне рукой, едва завидев в холле, я снова неосознанно повторяю это же мимическое движение. Поплотнее запахивая на груди мягкую кофту, запоздало выдаю приветливую улыбку.

— Привет! — кричит она с расстояния в несколько метров.

А, добежав до меня, крепко обнимает и тут же отстраняется, чтобы нахмуриться:

— Ты так приехала, что ли? Не холодно?

— А тебе? — интересуюсь со смешком.

Илона очень красивая и совершенно не стесняется собственного тела. На нас обеих короткие топы, но я свой спрятала за драпировкой огромного теплого кардигана, а она, напротив, скинула куртку и держит ее в руках, будто специально демонстрируя голую кожу.

— Кровь горячая, — заверяет Быстрова с легкомысленным смехом, — ты идешь на первую пару?

— Конечно.

— Ой, милая, я увяжусь за тобой, ладно? Никак не запомню эти коридоры.

Я достаю из сумки телефон, открываю расписание, чтобы проверить аудиторию, а следом изучаю схематичную карту здания. Верчусь на месте и бормочу:

— Да, знать бы еще, в какую сторону идти. Не пойму, это вообще тот корпус?

Собираюсь сунуть смартфон Илоне под нос, но, подняв голову, вдруг натыкаюсь на чужой пристальный взгляд.

Так и замираю. С протянутой рукой.

Я этого парня знаю. Матвей. Видела его с Быстровой много раз, но мы никогда не общались. А о том, что его крепкая, какая-то даже монументальная, фигура каждый раз заставляет меня волноваться, я в этот момент стараюсь не думать.

— Привет, — произносит он с какой-то насмешкой в голосе.