— Да пошла ты, — хмыкаю.

— Как у вас с Ладой?

— Непонятно выразился?

Быстрова надувает губы с притворной обидой, но на меня это не действует, и она это знает. Поэтому тут же снова улыбается.

И я возвращаю ей вопрос:

— А как у вас с Антоном?

— Пошел ты…

— Он тебя любит, — сообщаю так, как будто это какое-то новое откровение.

Застываю, глядя на скатерть с цветочками. В каждом гребаном доме есть такая. Пять в нем этажей, десять или двенадцать. Полная семья или нет. Счастливая или глубоко несчастная. Эти идиотские цветочки будут смотреть за вашей жизнью.

— Может быть, уже нет, — произносит Быстрова сдавленным тоном.

— Идиотина.

Она фыркает:

— Ты. Ты идиотина.

Я шмыгаю носом и разглаживаю пластиковую скатерть ладонями. На цветы это не влияет. Как были старенькими и всезнающими, так и остаются. Ракета тем временем продолжает:

— Лада тоже сильно влюблена. Ба обычно говорила «как кошка». Странно, да? Кошки не выглядят так, будто могут кого-то любить.

— Ты спать будешь сегодня или нет?

— Я выспалась.

Смотрю на ее красивое лицо. Даже печать горя, невыносимого страдания и, что неожиданно, яда — не портит Илону. Но сейчас этой прекрасной девушке плохо, и она неосознанно тянет меня за собой. А у меня нет сил сопротивляться.

Поэтому я выпиваю еще и спрашиваю:

— Что с тобой случилось, Ракета?

Первый раз в жизни напрямую. И не потому, что хочу знать ответ. Просто хочу чужой боли. Если Быстрова тащит меня за собой в этот мрак, я хочу удостовериться в том, что ей тоже плохо. Мы должны страдать вместе. Эта тяга страшная и какая-то животная, но я позволяю ей захватить меня.

— Ты знаешь, Мот. Ты точно знаешь, — произносит Илона со смешком.

Потом замолкает, свесив голову на грудь. А я думаю о Ладе. О том, что я — раковая клетка в ее здоровой светлой жизни. И меня нужно вытравить.

Потому что Быстрова права, мы похожи. Но у нее есть право быть спасенной любимым человеком, а у меня — нет.

Лада

Когда выхожу из подъезда, сердце бьется часто-часто, мне даже кажется, что как-то трясется скорее. Как бездомный кот на холоде.

Машина Матвея стоит напротив подъезда, окно открыто, но его самого за рулем не видно.

Мне приходится подойти ближе и обойти капот, чтобы заметить, что он обмывает дверь с другой стороны, поливая ее водой из бутылки.

— Привет, — говорю тихо.

— Привет, — отзывается мрачно, не глядя на меня.

Сначала обстоятельно заканчивает уборку и несет грязную мокрую тряпку к уличной мусорке. Я все это время нерешительно мнусь около бэхи. Наверное, не стоило просить его заехать.

Стрелков возвращается, но ко мне не подходит, сразу садится за руль. Нахмурившись, пялюсь на черные стекла. Тонировка пятак вкруг, я помню. С улицы действительно совсем не видно салон.

Внутри зреет раздражение. Можно быть сколько угодно понимающей, но это не отменяет того факта, что я девочка и хочу нежности и заботы.

Протяжно выдыхаю, стараясь вместе с воздухом выгнать из себя недовольство, а потом иду к пассажирскому месту.

Когда сажусь, сразу же морщусь от запаха, и Мот это замечает.

Говорит отрывисто:

— Маму стошнило. В машине. А потом на машину. Не карета, короче, сорян.

— Поздороваемся нормально? Ты недавно сам требовал приветственный поцелуй…

Матвей несколько раз часто моргает, как будто от растерянности, а потом тянется ко мне и целует. Выходит как-то…скупо. Ни чувств, ни эмоций, ни ощущений. Просто сухое касание губ. Это, конечно, совсем не то, чего я ожидала.

— Как вчера погуляли? — спрашивает он, возвращаясь на свое место.

— Хорошо.

Прячу руки в карманах куртки и отворачиваюсь к окну. Я так скучала, и встреча представлялась мне совсем другой. С другой стороны, похороны были только вчера, и очевидно, что состояние Стрелкова…еще не в норме.

Добавляю:

— Просто сходили поужинать, прогулялись по центру. Как ты?

— Прекрасно.

— Матвей…

— Ну что? — Он смотрит на меня почти агрессивно. — У меня крайне хреновые дни, ясно?

— Куда уж яснее.

— Что это значит?

— Ничего, — огрызаюсь. — Ты прям милашка, конечно, Мот!

— А чего ты ждала от меня? Вчера похороны, потом нянькой для Илоны нанялся, а сегодня мать мне тачку заблевала после тусовки.

— И что? — уточняю, разозлившись. — Разве в каком-то из этих событий я виновата?

— А поддержать не? — хмыкает он.

Я выцеживаю:

— Не. Пока ты в таком тоне разговариваешь.

— Лада, ты издеваешься?

— Я? — приподнимаю брови. — Нет, Мот, я не издеваюсь. Я просто хотела десять минут с тобой пообщаться нормально, больше не просила! Поцеловал бы хоть нормально!

Стрелков смотрит на меня, как чужак. Злой, отстраненный, ядовитый.

Уточняет издевательски:

— Не нормально вышло? Тебя кто-то другому уже успел научить?

Молча дергаю на себя ручку и выскакиваю из машины. Думаю только об одном: со мной так нельзя. Да, пусть я в чем-то не права, но так, блин, со мной нельзя! Решительно шагаю к подъезду, когда слышу, как открывается дверь, а потом Стрелков обхватывает меня за талию, приподнимая над землей.

— А ну пусти!

— Лада, прости, — бормочет мне прямо в ухо.

Меня хватает только на два удара по его ладоням, а потом я сдаюсь. Замираю, слушая, как он просит:

— Пожалуйста, извини, ангел мой. Я не в себе. Моя, моя хорошая…Я дурак, прости!

Выворачиваюсь так, чтобы видеть глаза Матвея. Они красные, будто воспаленные, блестят лихорадочно, как бывает при высокой температуре.

Он прислоняется своим лбом к моему и произносит с невыносимой болью в голосе:

— Тебе со мной не будет хорошо. Но как отпустить, я не знаю.

— Ты чего?.. Зачем отпускать?

— Ты бы знала, как мне хреново, Лада. Я не могу со всем этим дерьмом к тебе приезжать.

— Матвей…

— Нет, ты посмотри на себя, — Стрелков берет меня за запястья и разводит руки в стороны, оглядывая с головы до ног. — Красивая, умная, веселая. Черт, да ты даже кровь сдаешь, как донор!

— При чем тут это?

— Ты идеальная. А у меня заблеванная тачка и пластилин вместо мозгов. Не могу вон…даже свою девушку поцеловать нормально.

Отпускает меня и отходит на пару шагов, запуская руки в волосы. Всем своим видом выдает отчаяние.

Я понимаю, о чем он говорит. Некстати вспоминаю долговое извещение в почтовом ящике и небольшую квартиру, которой безусловно требуется ремонт, причем давно.

Но качаю головой:

— Ты неверно себя оцениваешь.

И начинаю приближаться медленно, крадучись, рассчитывая не спугнуть.

Говорю:

— Ты офигенный друг. С тобой интересно и весело. Ты талантливый, Мот…Прости, я заглянула в твои рисунки. И, кстати, ты невероятно целуешься…когда не злишься.

Добравшись до него, обнимаю за талию, прижимаясь щекой к толстовке. И спустя пару секунд чувствую, как он расслабляется и кладет руки мне на спину. Сжимает в объятиях сильнее.

— Это не рисунки. Просто балуюсь, когда не спится.

— Об этом я и говорю, — замечаю, поднимая к нему лицо. — Ты несправедлив к себе.

Мы смотрит друг на друга молча, а потом Стрелков наклоняется и целует меня. На этот раз иначе. С какой-то отчаянной нежностью прихватывает мои губы. Зарывается пальцами в волосы и заставляет отвести голову назад, одновременно с этим вторгаясь напористым языком в мой рот. Поцелуй из трепетного и ласкового тут же превращается в требовательный и максимально откровенный. Я чувствую, что ему это нужно: вот так заявить свой авторитет, пока там, где может. И позволяю все.

— Вот видишь, — бормочу сбивчиво чуть позже, когда отрываемся друг от друга. — Это более, чем «нормально».

Мот хмыкает:

— Сносно?

— Дурак ты, Стрелков.

— Прости за все, что наговорил. Я почти не спал, в голове каша. Мама из себя вывела. Не знаю, на каком автопилоте двигаюсь. Мысли давят…отвратительные.