В помещении не жарко, но я давно уже покрылась красными горячими пятнами от того, что мне пишет Стрелков и от того, что его сообщения я стараюсь читать с непроницаемым лицом и отвернув экран телефона от мамы.

Стрелков Матвей: Скучаю по тому, как ты пахнешь. И по тому, как ты целуешься.

Стрелков Матвей: И по тому, какой нежной ощущается твоя кожа, если приподнять футболку и обхватить тебя за талию…

Стрелков Матвей: Я вижу, что ты читаешь

Стрелков Матвей: И знаю, как очаровательно ты сейчас краснеешь

Стрелков Матвей: Разреши приехать, Лада. Только один поцелуй на ночь

Я почти слышу, с какой именно интонацией Мот произносит мое имя, и потому резко возвращаюсь в реальность, когда эти же четыре буквы окрашиваются железобетонными строгими интонациями.

— Лада!

— А? — я вскидываю на маму взгляд, все еще глупо улыбаясь.

Глаза ее смотрят строго, улыбка становится формальной, а голос — обманчиво ласковым:

— Отвлекись на секунду от телефона, ромашка моя. Хочу тебя познакомить.

Только тут понимаю, что около причудливой инсталляции мы стоим уже не одни. Что-то нехорошее ворочается внутри, когда я перевожу взгляд на двух мужчин рядом. Один чуть старше мамы, второй, очевидно, его сын. Те же цепкие серые глаза, те же тонкие губы, изогнутые в четко выверенной легкой улыбке, те же острые скулы. Они оба одеты безукоризненно, не слишком официально, по-хорошему небрежно. Дорого.

Мое собственное веселье стекает с лица и направляется к выходу, как мне думается, ползком. Мимо брендовой обуви, мимо удобных ботинок официантов, мимо стеклянных кубов с экспонатами. И мне смертельно хочется отправиться следом.

— Это Сергей, мы вместе работаем, — представляет тем временем мама мужчину постарше, а потом делает паузу и каким-то особенным тоном продолжает, — а это его сын, Андрей.

Потом кладет ладонь мне между лопаток и бережно, но твердо поворачивает товар лицом.

Говорит:

— Моя дочь Лада. Не знала, что вы тоже здесь будете!

Последняя фраза сквозит таким очевидным враньем, что я не сдерживаюсь и достаточно громко фыркаю. Не знала она…Ну конечно. И, разумеется, сейчас они совсем не собираются договориться о совместном ужине.

— Здравствуйте, — выдавливаю из себя, инстинктивно прижимая к груди минералку.

Теперь мне кажется идиотским и мое красивое платье, и дорогие сережки, которые мама подарила мне на совершеннолетие, а сегодня предложила надеть, и выражение моего лица, которое пытается балансировать между разочарованием и вежливостью.

— Очень приятно, Лада, — говорит Андрей.

И у меня едва получается не поморщиться от того, как он произносит мое имя. Не могу избавиться от ощущения, что чужой человек беззастенчиво взял что-то личное и недостаточно бережно с ним обращается.

Ничего общего с тем, как это делает Матвей. «Лада», произнесенное его голосом, окрашивается чем-то глубоким, важным, понятным только нам двоим.

Мама говорит:

— Слушайте, а у вас есть планы? Мы собирались поужинать. Присоединитесь?

На этот раз сдержаться не выходит, и я ощущаю, как тень отвращения ложится на мое лицо. Ожидаемо, но все равно неприятно царапает.

— С большим удовольствием, — произносит Сергей. — Но мы бы предпочли, чтобы вы присоединились к нам. Гораздо приятнее приглашать красивых девушек на ужин, чем соглашаться на их предложение. Верно, сын?

Они переглядываются и кивают друг другу, без какого-либо подтекста, просто подтверждая сказанное. Но мне все равно становится противно.

Скрутив крышку, делаю несколько больших глотков минералки. Не хочу тут быть. Хочу сидеть в старой иномарке, где пахнет терпким мужским парфюмом и кожей Матвея. Где можно целоваться часами, забывая о времени, и чувствовать себя страшно счастливой.

— Нам совершенно не принципиально, — улыбается мама. — Как вам выставка?

Отворачиваясь, смотрю в сторону затуманенным взглядом. Вы. Мы. Как с неразумными детьми: мы пописали, мы покушали.

Неужели они до сих пор думают, что людей можно так сводить. Закинуть в одну песочницу или посадить за один стол в ресторане, и все, готово?

Андрей тем временем обхватывает мое запястье и заставляет взять его под руку. Мягко, но настойчиво.

Неспешно направляется вдоль стены с картинами, просит:

— Покажешь, что тебе понравилось тут больше всего?

Я вскидываю на него взгляд, в котором замешано изумление и неприязнь, но стараюсь замаскировать эти оголенные эмоции.

— Честно говоря, ничего особенно не зацепило, — отвечаю ровно.

— Не любишь современное искусство?

— Люблю.

Он улыбается, но в этом мимическом движении я не вижу вообще ничего. Ноль. Его кожа под рубашкой теплая, но мне не хочется ее касаться. Высвобождаясь, делаю вид, что поправляю волосы и снова открываю свою воду.

Оправдываюсь зачем-то:

— Жарко. Здесь стало людно.

— Значит, пора ехать в ресторан, — прищуривается Андрей, останавливаясь напротив.

Пожимаю плечами и снова отвожу глаза. Кажется, он о сегодняшнем вечере осведомлен лучше, чем я.

Нахожу взглядом в толпе маму, но легче от этого не становится. Сегодня она точно не за меня, даже несмотря на то, что, заметив меня, задорно подмигивает.

— Можно сменить обстановку, — произношу тихо, не глядя на парня.

Просто потому что хочу, чтобы все это быстрее закончилось.

И мы действительно уезжаем вчетвером, чтобы сесть в неприлично пафосном месте. Есть много дорогих ресторанов, но эти двое почему-то выбрали тот, где с потолка свисает огромная люстра, а публика вокруг просто дышит высокомерием. Ковыряясь вилкой в салате, я думаю о том, что боюсь заразиться. Подхватить от мамы, от ее «знакомого» Сергея, от людей вокруг — ужасающую чванливость и гордыню.

Выйдя в туалет, я пишу Матвею, что встретиться не выйдет, потому что семейный ужин затянулся. Чувствую себя обманщицей. С моей стороны нет никакого, даже минимального, флирта, но я все равно знаю, что это неправильно. Все это неправильно.

Мама постоянно пытается втянуть меня в разговор, но я рассеяна и за столом присутствую больше физически, чем ментально. Думаю — почему же я не отказалась? Мы договорились провести вечер вдвоем, но о том, что меня будут сводить с «сыном маминой подруги», уговора не было. Я могла просто не поехать. Внутри закипает злость на саму себя.

— Лада, слышишь? — дергает она меня в очередной раз.

— А?

— Андрей собирается в Куршевель, не хочешь съездить?

— Я не очень хорошо катаюсь.

— Брось, — перебивает мама и сообщает уже остальным, — она отлично катается! Ей было восемь, когда я первый раз поставила ее на лыжи!

— С тех пор мой уровень не изменился, — замечаю язвительно и, конечно, вру, — катаю как восьмилетка.

— Ничего, — произносит Андрей спокойно, — я научу. Просто страшно хочется в горы.

— У тебя нет друзей? — интересуюсь с милой улыбкой.

— Лада!

Я поднимаюсь с места, одновременно отодвигая стул. Замечаю, что Сергей смотрит на меня пристально, но неприязни во взгляде почему-то нет, только чистая ирония. Кладу на стол салфетку и говорю:

— Было очень приятно познакомиться, но мне пора.

— У тебя не было планов, — почти шипит мама.

— Появились.

Андрей тоже встает:

— Я тебя провожу.

— Я умею вызывать такси.

Не обращая внимания на испепеляющий взгляд матери, искреннее веселье ее друга и идеального по всем фронтам его сыночка, иду к выходу. Но у гардероба мне приходится задержаться, и именно там меня догоняет Андрей.

Помогает надеть пальто и сообщает примирительно:

— Не злись, Лада.

Мне хочется заорать, чтобы он перестал называть меня по имени, но адекватность и вежливость все же берут верх. Поэтому я только шумно вздыхаю.

— Давай так, — он склоняет голову на бок, — я подвезу тебя до дома, а по дороге извинюсь, что мы так на тебя напали. Потом ты просто уйдешь, а я буду рад, что не остался в твоих глазах чудовищем.