Но главное — пропала бархатная коробочка с бабушкиным кольцом. Мое выпускное и свадебное платья тоже испарились.

Продал. Этот ублюдок всё продал.

Горло мгновенно стянуло спазмом. Пошарив на самом дне шкафа, я нащупала старый черный спортивный костюм. Я в нем еще бегала на физру в институте, когда мы только познакомились. Натягивая его на себя, я физически ощущала, как пытаюсь влезть в собственное прошлое, потому что настоящего у меня больше не было. Все. Хватит с меня.

Метнувшись обратно в зал, я с отвращением посмотрела на мужа. Он всё так же пускал пузыри. Лицо одутловатое, мокрое. Меня едва не вывернуло наизнанку.

До чего же мы докатились. Вернее, до чего докатился он, утащив меня за собой.

Его телефон валялся на ковре. Наклонившись, я подняла аппарат. Пароль? Разумеется, дата рождения его мамочки. «Лучшей женщины на свете», как он любил повторять. Злая, горькая усмешка сама собой искривила мои губы.

Открыв приложение с объявлениями, я зашла в историю поиска. «Женская одежда, б/у, дорого», «Дизайнерские вещи». Мои вещи. Я открыла его профиль. Вот моя юбка — «новая, с биркой». Вот блузка — «надета один раз». А потом…

Дыхание оборвалось. Картинка перед глазами предательски поплыла.

Маленькое, изящное золотое колечко с крошечным фианитом. Бабушкино кольцо. Оно сиротливо лежало на его мясистой ладони на фотографии, а внизу красовалась подпись: «Срочно. 2000 руб. Торг уместен».

Две тысячи рублей. Две жалкие бумажки.

Вспомнилось, как бабушка, уже совсем слабенькая и старая, дрожащими руками надевала его мне на палец перед выпускным. Ее ладонь была теплой и сухой, как осенний лист.

Носи, внученька, на счастье , — прошептала она тогда. И я носила. Пока оно не стало совсем мало. Это был мой личный талисман, связь с тем миром, где меня любили просто так.

А он... Он положил эту память на чужую ладонь и взял за нее две тысячи.

Слез не было. Ни одной. Они просто замерзли где-то глубоко внутри, превратившись в царапающие осколки стекла.

Вернувшись в спальню, я плотно закрыла дверь и, прислонившись к ней спиной, медленно сползла на пол. Тихие, сухие рыдания выворачивали грудную клетку наизнанку. Но ни одной слезинки в глазах так и не появилось…

Это была даже не злость. Это было глухое, черное горе. По украденному прошлому, по растоптанному в грязь настоящему и по себе самой — дуре, которая позволила довести себя до такого состояния. Сама.

Но истерика длилась недолго. Выгорев дотла, эмоции оставили после себя лишь ледяную, безжалостную ясность.

Поднявшись с пола, я взяла свой телефон и открыла банковское приложение. Остаток был не большой. Двадцать тысяч. Деньги на жизнь до конца месяца. Ни секунды не сомневаясь, я перевела всё до копейки на свой тайный счёт. Каждое прикосновение к экрану ощущалось как шаг прочь от него.

Следом пошли «Госуслуги». Заявление на развод. Система задавала сухие, бездушные вопросы. «Причина расторжения брака?» — я выбрала «Непреодолимые разногласия». Слишком мягко для того скотства, что здесь происходило, но сойдет. Подтвердив отправку электронной подписью, я снова взяла телефон мужа.

Зашла в его профиль. Благо, пароль у этого гения конспирации везде был один и тот же. Очень удобно. Одобрила запрос на развод с его стороны и заботливо отключила все уведомления. Пошел к черту.

Всё. Брак был мертв. Официально.

И только когда внутренняя дрожь наконец улеглась, мой взгляд зацепился за угол комнаты. Туда, где гордо поблескивал карбоном новенький, навороченный спиннинг с дорогой катушкой.

Ах ты ж цезарь диванный. Игрушку он себе купил. Ну-ну.

Спиннинг возвышался в углу, как памятник его махровому эгоизму и абсолютному презрению ко мне.

Ах ты чудовище лопоухое, чувствуя, как в глазах загорается нездоровый, почти безумный огонек.

Прислушавшись к раскатистому храпу за стеной, я снова разблокировала его телефон. Нашла объявление о продаже моего горнолыжного костюма и нагло его отредактировала. «Продам спиннинг. НОВЫЙ. Не понравился. СРОЧНО. Цена смешная». Сохранила и закрыла приложение. Пусть думает, что сам всё загнал по синей лавочке.

Вернув телефон на ковер, прямо под руку мужа, я брезгливо поморщилась: он громко крякнул во сне, перевернулся, и пузырь из соплей на его носу смачно лопнул.

Фу. Окончательно и бесповоротно.

Подхватив удочку, я вышла из квартиры, закрыв за собой дверь с таким чувством, словно заколачиваю крышку гроба. Я не просто уходила. Я хоронила здесь огромную часть своей жизни.

Спустившись на первый этаж, я уверенно постучала в дверь под номером один. К бабе Маше.

Замки щелкнули не сразу. На пороге стояла невысокая старушка в темном халате, с седыми волосами, затянутыми в строгий пучок. Ее глаза, цепкие и острые, как у молодой птицы, сфокусировались сначала на мне, а затем на спиннинге в моих руках.

— Лерочка? — искренне удивилась она. — Давненько тебя не видела, красавица. На работе всё пропадаешь, трудяжка?

— Баб Маш, я тут… можно оставлю у вас эту палку? — я кивнула на спиннинг.

Старушка всплеснула руками:

— Ох, Лера, балуешь ты своего тунеядца! Этот свин дома сидит, яйца на диване перекатывает, а ты уходишь засветло и возвращаешься в ночи!

Она бы еще долго разливалась праведным гневом, но я мягко ее перебила:

— Баб Маш, я хочу продать ее. Сохраните у себя, пожалуйста, на пару дней.

Она хитро прищурилась, забрала снасть и ухватила меня под локоть.

— А ну пошли чаю попьем, деточка. Потрещим по-женски.

В ее квартире царил идеальный порядок, пахло выпечкой и каким-то старинным одеколоном. Бабу Машу у нас во дворе побаивались. За глаза местные клуши называли ее «старой мегерой», но я никогда не видела в ней ничего плохого.

Она не торчала сутками на лавочках и не собирала сплетни. Да, была вредной, но исключительно по делу: могла матом отчитать уборщицу за размазанную по подъезду грязь или разогнать бабок, которые с утра пораньше начинали перемывать кости всему дому.

С ней мы когда-то на удивление быстро нашли общий язык. А вот Диму она на дух не переносила с первого дня. Эту квартиру муж получил по наследству от своей бабушки, когда мы учились в институте. Тогда я к нему и переехала.

Сев за стол, я приняла из ее рук чашку горячего чая. Баба Маша пододвинула ко мне вазочку с конфетами.

— Ну что, — спросила она в лоб, пронзая меня взглядом, — достал тебя твой благоверный свин?

Я молча кивнула, согревая пальцы о керамику.

— Разводись, пока молодая, — категорично припечатала старушка. — Нечего такой красивой девке рядом с этой скотобазой делать.

Тяжело выдохнув, я призналась:

— Уже. Подала документы через интернет. Он еще не знает…

Бабуля важно кивнула, словно генерал, принимающий доклад.

— Правильно. Если совсем невмоготу станет, то перебирайся ко мне. Я одна живу, места много. Уживемся. Перекантуешься, пока нормальное жилье не снимешь.

Я задумалась. А ведь это был реальный выход. Неудобно, конечно, стеснять пожилого человека, но если этот клоун начнет буянить, придется спасаться.

Мы попили чаю, я вкратце рассказала ей о повышении, и старушка меня похвалила, назвав настоящей деловой женщиной.

Уже стоя в прихожей и собираясь уходить, я вдруг кое-что вспомнила и обернулась.

— Баб Маш… а перца у вас острого нет? Случайно?

Она с удивлением приподняла седую бровь:

— Перца? А на кой он тебе, девочка? Для кухни?

Я посмотрела куда-то в сторону, но на моем лице, видимо, промелькнуло нечто настолько красноречивое, что суровые губы соседки дрогнули в подобии улыбки.

Она ушла на кухню и вернулась с маленьким пакетиком.

— Держи. Осторожно, китайский чили. Дух вышибает напрочь, мне внук привез.

— Спасибо, — я сжала пакетик в кулаке с такой нежностью, будто это была чека от гранаты.

Вернувшись в квартиру, я прямиком направилась в туалет. Достала рулон дешевой туалетной бумаги, которую муж закупал оптом, ссылаясь на экономию. И с холодной, методичной жестокостью принялась щедро пересыпать слои адским перцем. Каждый отмотанный виток был как страница нашего бездарного прошлого, которую я теперь безжалостно отравляла.