Он увидел меня, широко развёл руки.

— Максим джан! Ай, красавчик мой! Сколько лет, сколько зим! Смотри, совсем взрослый стал, уже не мальчик, а волк! Давай, обнимай дядю Ашота!

Я усмехнулся и полез в машину. Он тут же обнял меня так, что хрустнули рёбра, трижды похлопал по спине и отстранился, держа за плечи.

— Ну, рассказывай, как дела, э? Москва не съела тебя? Всё ещё один, или уже нашёл себе хорошую армянку, чтобы дети были красивые и умные?

— Всё ещё один, Ашот-джан, — ответил я, откидываясь на сиденье. — А если бы и нашёл, ты бы первый узнал.

Он расхохотался, хлопнул водителя по плечу:

— Слышал, Геворг? Максим всё ещё холостой! Значит, у нас ещё есть шанс выдать за мою Лилит!

Водитель молча кивнул и тронулся.

Ашот открыл бар, достал коньяк «Ной Араспел» 30-летней выдержки, налил в два тяжёлых хрустальных стакана.

— За тебя, брат. За то, что прилетел. За то, что помнишь старых друзей.

Мы чокнулись. Коньяк обжёг горло приятным огнём.

— Помню, Ашот. Как можно забыть.

Через час мы были уже в его отеле. Не в том, где останавливаются туристы с детьми и чемоданами на колёсиках, а в его личном, в Герцлии-Питуах: пять этажей бетона и стекла прямо над морем, с отдельным лифтом на пентхаус и охраной, которая проверяет даже воздух на наличие чужих мыслей.

Ашот провёл меня через холл, не обращая внимания на поклоны персонала, прямо в лифт. Двери закрылись — тишина, только лёгкий гул механизмов и запах дорогой кожи.

— У меня тут всё по-домашнему, джан, — сказал он, снимая пиджак и бросая его на диван в пентхаусе. — Как в Ереване у мамы, только без ковров на стенах и с видом на море.

Вид и правда был убийственный: весь берег от Герцлии до Тель-Авива лежал внизу, как на ладони, огни яхт в марине мерцали, будто кто-то рассыпал бриллианты по чёрному бархату.

Ашот хлопнул в ладоши — появилась прислуга, две женщины в чёрном, бесшумные, как тени. Через минуту на столе уже стоял поднос: долма, бастурма, суджук, сыр чечил, лаваш ещё тёплый, и графин с тутовой водкой, от которой у меня в прошлый раз крышу снесло на трое суток.

— Ешь, Максим джан, — он сам разложил мне долму на тарелку. — Ты в моей стране — ты мой гость. А гостя кормят, пока он не начнёт просить пощады.

Я не стал спорить. Есть хотелось зверски.

Пока я ел, он курил сигару у окна, глядя вниз, на марину.

— Как там моя Лилит? — вдруг спросил он, не поворачиваясь. — Учится?

— Учится, последний курс и интернатура начнется. Умная девчонка, упрямая. Далеко пойдет.

Он вздыхает.

— Хорошо. А парень... есть?

— Нет.

Ашот медленно повернулся от окна, сигара в зубах, глаза прищурены от дыма и от радости.

— Нет? — переспросил он, будто не поверил своим ушам. — Совсем нет? Никто не крутится? Никто не дышит в её сторону?

— Никто, — подтвердил я. — Я бы знал.

Он выдохнул длинную струю дыма, потом вдруг хлопнул себя по бедру так, что эхо по пентхаусу пошло.

— Ай, Максим джан! Тогда всё решено! Ты заберёшь Лилит! Я уже всё придумал: свадьба в Ереване, в Гарни, под храмом, чтобы боги видели! Ты — мой сын, она — моя единственная дочь. Кровь моя к крови твоей — идеально! Дети будут красивые, сильные, умные! Я уже вижу: два мальчика и девочка, все с твоими глазами и её характером!

Он развёл руки, будто уже обнимает внуков.

Я поперхнулся тутовкой.

— Ашот-… она мне в сестры годится. Ей двадцать два.

— Ну и что?! — он махнул рукой, будто отгоняет муху. — У нас в роду невесте всегда младше жениха! Мой дед в шестьдесят женился на восемнадцатилетней — до сих пор вспоминаем, как она его по дому гоняла! Любовь, брат, она возраст не спрашивает!

Я поставил стакан на стол.

— Ашот. Я ее с семнадцати лет знаю. Она меня называет «дядя Максим». Она мне фотки своих парней присылала, что бы определил нормальный или козёл?.

Ашот замер. Потом медленно опустил руки.

— То есть… ты её как дочь воспринимаешь?

— Как младшую сестру. И если кто-то к ней полезет без моего разрешения — я ему руки оторву. Даже если этот кто-то — я сам.

Тишина повисла секунд на десять. Потом Ашот тяжело вздохнул, сел напротив, положил сигару в пепельницу.

— Эх… — сказал он, глядя в пол. — Значит, не судьба.

Потом поднял глаза — и вдруг улыбнулся, хитро, по-лисьи.

— Ладно. Не судьба — так не судьба. Но ты всё равно приедешь на её свадьбу. И будешь тем, кто ведёт её к алтарю. Потому что отец у неё — я, а ты — старший брат. Договорились?

Я кивнул.

— Договорились.

Он снова налил.

— Тогда за Лилит. Чтобы нашёл ей хорошего армянина. Или хотя бы наполовину. А лучше — чтобы как ты. Только моложе и не такой упрямый.

Мы чокнулись.

— На самом деле я приехал не коньяк пить.

— Да понял уже. Говори. Помогу, чем смогу.

— Найти нужно одного крысеныша.

Я отставил стакан и посмотрел Ашоту прямо в глаза. Он уже понял, что разговор переходит к делу, — его лицо посерьёзнело, брови сошлись в одну линию, как всегда, когда речь шла о чём-то важном.

— Этот крысёныш — Артём Ковалев, — начал я, не тратя времени на предисловия. — Бывший муж одной женщины. Он набрал долгов у неправильных людей. Сбежал сюда, думая, что спрячется. А теперь эти ублюдки, которым он задолжал, нарушают её покой — звонят, приходят, угрожают.

Ашот молчал секунду, переваривая. Потом откинулся в кресле, потёр подбородок, на котором пробивалась седая щетина.

— А говорил один. — усмехнулся. — А чего сам долг не заплатишь и все? Или денег нет?

— Деньги есть, — ответил спокойно. — Но платить таким, как они, я не собираюсь, тем более долг не её. Это не бизнес, Ашот-джан. Это принцип. Они трогают мою женщину — значит, заплатят сами. А этот Артём... он мне нужен живым. Чтобы посмотрел в глаза и понял, что такое настоящая цена за свои ошибки.

Ашот кивнул медленно, его глаза заблестели.

— Понял, джан. Завтра с утра мои люди поработают. Израиль большой, но для меня — как карман. Найдём твоего крысёныша.

Алина

Ох, если бы Максим знал, во что превратится его идеальный домик за эти три дня, он бы, наверное, нанял экзорциста вместо охраны. Или сразу сжёг бы всё к чертовой матери.

Два дня мы кутили, так, как не кутили даже в студенческие годы.

Вы даже не представляете как же это круто забыть обо всем хоть на пару дней. Ни каких мыслей о долгах, боссе и его тирании. Просто танцы, разговоры и алкоголь. Много алкоголя.

Веронике я так и не сказала чей это дом. Не сейчас.

На второй день вечером она уехала, а я уснула на диване в гостиной, в крошках и пятнах от вина и кучи коробок.

Я проснулась на ковре, голова трещала, как будто внутри кто-то молотком бил по наковальне. Перебралась обратно на диван и уставилась в потолок.

Каждая клеточка моего тела молила о пощаде. Рот сухой, желудок крутит, а в голове — эхо от вчерашних песен.

— Господи, — бормотала, прижимая ладонь ко лбу, — если я выживу, брошу пить. Навсегда. Ну, или хотя бы на неделю.

Я попыталась встать — мир качнулся, как на карусели, и я плюхнулась обратно. — Окей, вселенная, я поняла. Месть — это круто, но похмелье — это карма. Больше не буду.

В итоге лежала так часами, пила воду маленькими глотками и думала: "Интересно, он уже в курсе? Или его камеры ещё не показали весь этот апокалипсис?"

Просыпаюсь от того, что входная дверь открывается.

Сердце мгновенно взрывается в горло. Я резко сажусь, диван подо мной хрустит крошками, и в этот момент понимаю: всё. Приплыли.

Шаги. Тяжёлые, быстрые, не его обычная спокойная походка. Это уже плохо.

Он появляется в дверном проёме, и я впервые в жизни вижу Максима Орлова в настоящей панике.

Глаза огромные, зрачки расширены, лицо белее мелованной стены, которую мы вчера забрызгали вином. Он застывает на пороге, будто его током ударило. Взгляд мечется по комнате: пятна на ковре, перевёрнутые бокалы, пустые бутылки, крошки, следы лака на столе, моя помада на подушке, крошки круассанов везде, даже на люстре висит одинокий кусок пиццы, который мы туда закинули «на удачу».