Улыбается.

— А что я сделал, Алина?

— Ты в своём уме? У тебя раздвоение личности что ли?

— Да вроде нет, — пожимает плечами, будто мы о погоде говорим. — Поехали, замёрзла совсем.

— Я никуда с тобой не поеду.

Улыбка исчезает мгновенно. В глазах вспыхивает что-то тёмное, опасное. Он делает один шаг, и я оказываюсь прижатой к стене его телом. Ни сантиметра свободы. Только его грудь, его запах, его жар.

Голос становится низким, почти рычащим:

— Сядешь в машину. Потому что я так сказал.

— Почему ты просто не оставишь меня в покое? Я понимаю ты злишься, ты наказываешь меня за то что бросила тебя, я понимаю...

— Ты ни чего не понимаешь. — говорит сквозь стиснутые зубы — Ты говорила что я не постоянный, что у меня нет цели, но это было тогда Алина. Сейчас, я беру то что хочу и делаю то что хочу. И если ты думаешь что это наказание — усмехается. — Нет. Это мое желание. Хочешь что бы я оставил тебя в покое, увольняйся и уезжай из города.

Я чувствую, как внутри всё сжимается: и от злости, и от какого-то странного, болезненного облегчения. Потому что наконец-то он сказал это прямо. Без намёков, без игр. Либо я исчезаю из его жизни навсегда, либо остаюсь — на его условиях. Без права голоса. Без права на чувства. Только тело, только желание, только «я беру то, что хочу».

— Ты же знаешь — голос дрожит — Я не могу.

— И меня это должно волновать?

— Ты... ты монстр, — прошептала я, толкая его в грудь. Ладони упёрлись в твёрдую ткань рубашки, но он даже не шелохнулся. Только усмехнулся уголком губ.

— Называй как хочешь. В машину Алина.

Максим

Я стою на улице, привалившись спиной к холодной стене лофта, и смотрю, как Москва дышит ноябрьским морозом. Огни фонарей размываются в тумане, машины проносятся мимо, а я тяну сигарету за сигаретой, пытаясь выкурить из головы то, что только что произошло в той комнате. Первая сигарета ушла быстро — нервно, с глубокими затяжками, как будто дым мог стереть воспоминание о её стонах, о том, как она выгибалась подо мной, хватаясь за край стола. Вторая тлеет медленнее, но мысли всё равно крутятся, как в мясорубке.

Я никогда не был грубым с женщинами. Никогда. Всегда всё было по правилам: цветы, ужины, нежные слова, чтобы никто не чувствовал себя использованной. Я — джентльмен, мать его, в этом мире, где все дерутся за кусок. Но она... С ней всё иначе.

Она выводит меня из себя одним взглядом, одной хоть редкой, но улыбкой.

Она — как яд, который я сам себе впрыскиваю, зная, что это меня убьёт.

Почему с ней я становлюсь таким? Жестоким, требовательным, как будто хочу наказать её за все эти годы, за то, что она ушла, за то, что вернулась и снова перевернула мою жизнь вверх дном. Или, может, наказываю себя — за то, что до сих пор не могу её отпустить.

Я выдыхаю дым, смотрю, как он растворяется в воздухе, и думаю: "Макс, ты идиот. Ты только что трахнул её как животное, и вышел, не сказав ни слова. А теперь стоишь здесь и куришь, как будто это решит проблему".

Машина ждёт у обочины.

Пора уезжать, пока не нарвался на кого-то из гостей. Но ноги не двигаются. Хочу ли я, чтобы она вышла и увидела меня? Да хочу.

Шаги за спиной. Тихие, но уверенные. Я оборачиваюсь — Левон. В тёмном пальто, руки в карманах, лицо как всегда непроницаемое.

— Ты откуда здесь? — спрашиваю, не скрывая удивления.

— Был поблизости, — отвечает спокойно, подходя ближе. — За Алиной хвост. За тобой тоже.

Я усмехаюсь. Давно понял, что за мной следят — ещё с той недели, когда заметил чёрный седан у офиса. Тени в переулках, случайные взгляды в толпе.

— Выяснил, кто?

— Пока нет, — качает головой Левон. — Работают профессионально. Я приставил к девушке людей, как ты и просил, но лучше бы тебе держать её поближе к себе, пока не выясним, кто за вами следит. Одинокая — она мишень.

Я киваю, выдыхая. Поближе. Конечно. После того, что я только что сделал, она, наверное, готова меня убить. Но Левон прав — эти тени не шутят. Если за ней хвост, значит, дело не только в долгах. Может, в моих врагах?

"Алина, ты даже не представляешь, во что ввязалась, вернувшись в мою жизнь".

— Держи меня в курсе, — говорю коротко. — И удвой охрану. Никто не должен к ней подойти.

Левон кивает и растворяется в тени, как всегда, а через минуту выходит она.

И как же мне удержать тебя рядом?

Алина

— Вы видели, что Алина приезжает с боссом? — прошептал чей-то голос, приглушённый, но достаточно громкий, чтобы пробиться сквозь шум кофемашины в комнате отдыха. Я как раз тянулась за новой капсулой эспрессо, когда эти слова ударили меня, как холодный душ. Замерла с рукой в воздухе, не дойдя до полки. Сердце ухнуло вниз, и я инстинктивно отступила за дверной косяк, прижавшись к стене.

— Серьёзно? — отозвался другой голос, женский, с ноткой возбуждённого любопытства. Я узнала его — это была Маша из бухгалтерии, та, что всегда носит яркие шарфы и распространяет сплетни быстрее, чем обновляются отчёты. — В смысле, Орлов? Наш Орлов? Они что, вместе?

— Ага, именно. Утром видела своими глазами, — подтвердил первый голос, с лёгким смешком. Похоже, Вероника. — Она вышла из его машины у самого входа. Он даже дверь ей открыл, представляешь?

Я прикусила губу. Что б тебя Максим, что б тебя... Я же говорила не надо, говорила что слухи поползут.

— Ой, девчонки, это же скандал! — включилась третья, кажется, Юля из HR, с её характерным писклявым тоном. — Она же новенькая, всего месяц работает. Понятно почему она тогда такой проект получила. — смеются.

— Да ладно? — Маша почти взвизгнула, но тут же понизила голос до заговорщического шёпота. — То есть ты серьёзно думаешь, что она «спит и спит» до самых верхов? Я думала, она просто талантливая, а тут... классика: диван — лучший карьерный лифт.

— Ну а как иначе объяснить? — подхватила Юля. — Я в HR сидела с открытым ртом, когда пришёл приказ сверху: «Ковалева ведёт». Я тогда ещё подумала: «Кто-то очень сильно за неё попросил». А теперь всё ясно.

Вероника хмыкнула так громко, что я чуть не выдала себя дыханием.

— Девочки, я вам ещё не всё рассказала. В пятницу вечером я задержалась, закрывала отчёт. Иду мимо парковки — а там его машина стоит. Дверь открыта, свет в салоне. И слышу: её голос. «Максим, хватит, нас увидят».

А вот это откровенное вранье.

— Подожди-подожди, — Маша аж задохнулась. — То есть они прям при всех... на парковке?!

— Ну не при всех, — Вероника засмеялась.

— Боже мой, — выдохнула Юля. — То есть она реально с ним спит. И он её прикрывает. А мы тут пашем как проклятые, а она... на спине вверх.

— Ну не только на спине, судя по всему, — хихикнула Вероника, и все трое заржали, как гиены.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу так сильно, что, кажется, сейчас взорвется. Хотелось ворваться, крикнуть, разбить им лица.

Но я стояла, прижавшись к стене, глотая слёзы ярости и стыда, когда их смех резко оборвался.

— У вас работы нет? Чего столпились? Вселенский заговор готовите?

Тишина ударила по ушам. Потом торопливые «ой», «извините, Максим Андреевич», шорох стульев, топот каблуков — и комната опустела за считанные секунды.

Я всё ещё не шевелилась, боялась даже дышать. Сейчас он уйдёт, и я смогу выскользнуть незамеченной.

Но шаги не удалились. Они приближались.

Я медленно отлепилась от стены и выглянула из-за косяка.

Он стоял в дверях комнаты отдыха, руки в карманах брюк, и смотрел прямо на меня. Брови чуть приподняты — искреннее, неподдельное удивление.

— Алина? — вырвалось у него тихо, почти шёпотом. — Ты чего тут прячешься?

— Ты в курсе, что о нас говорят? Что обо мне говорят? — голос дрогнул.

Если не возьму себя сейчас же в руки то просто разревусь.