Ольга влетела в кабинет и громко хлопнула дверью. Села на против.

— Ну что, Максимус, расскажи мне, какого чёрта ты творишь с этой девочкой. И почему у тебя губа разбита?

Алина

Боже, ну и суббота выдалась. Началась с «просто отвези меня домой после презентации», а закончилась тем, что я стою в прихожей какого-то дворца из стекла и бетона и слышу команду: «Раздевайся».

Я честно думала, что сейчас будет второй раунд «давай-ка я тебя тут же на коврике», но нет. Этот псих просто не выносит грязи.

У него в доме настолько чисто, что я сначала решила, что это выставочный образец из IKEA, куда людей вообще не пускают. Ни пылинки, ни крошки, ни случайного носка. Даже воздух, кажется, проглаживают утюгом перед тем, как впустить. А я в этот момент — мятая, вспотевшая, с размазанной тушью и следами его рук на бёдрах. Короче, ходячее пятно на его идеальной репутации.

Поэтому «раздевайся» прозвучало не как прелюдия, а как приказ санитара в психушке: «Снимай всё, заразная, и в душ на час, пока не отмоешься до блеска».

Я пошла. Потому что спорить с человеком, который только что трахнул тебя на капоте собственного «Мерседеса», а потом смотрел так, будто уже жалеет, что не протёр потом машину антибактериальными салфетками, как-то не тянуло.

Душ был размером с мою съёмную квартиру. Я сидела там, наверное, час двадцать, пока кожа не стала красной, как варёный рак, и не начала сходить клочьями. Плакала, естественно. Потому что ну а как иначе: пять лямов долга, бывший где-то в бегах, коллекторы с фантазией порнорежиссёров, а я тут моюсь в доме у мужика, которого когда-то бросила, потому что «у него нет будущего». Ирония, привет, садись, чаю налью, только сначала найди чашку — все на своих местах, подписанные, вылизанные до блеска.

Выхожу из душа — на полочке аккуратно сложена белая мужская футболка. Пахнет порошком и его одеколоном. Надела. Доходит до середины бедра, как самое короткое платье в моей жизни. Чувствую себя героиней дешёвого эротического романа: «Босс, которого я бросила, дал мне свою футболку, и теперь я выгляжу как девочка по вызову, которая забыла остальную одежду в такси».

Открываю дверь — а он стоит напротив. Прислонился к стене, руки в карманах, смотрит. Молча. Как маньяк из хорошего триллера, который уже всё решил за тебя. Шагнул ближе. Я втянула воздух, готовая к чему угодно: к поцелую, к пощёчине, к тому, что он сейчас скажет «на колени, должница». А он просто стоит в десяти сантиметрах и… ничего. Ни прикосновения. Ни слова лишнего. Только взгляд — такой, что я чуть не извинилась за то, что вообще родилась.

— Гостевая в конце коридора справа, — говорит. И уходит. Просто развернулся и свалил, как будто я доставка еды, которую уже принял.

Я дошла до комнаты, рухнула на кровать (постель, кстати, заправлена по-армейски, уголки можно порезать) и вырубилась. Как будто организм сказал: «Всё, Алиночка, лимит позора на сегодня исчерпан, спим».

И вот воскресенье.

Я решила, что лучше сдохнуть от голода в этой белой тюрьме, чем выйти и снова увидеть его рожу.

Так что весь день я героически просидела в комнате. Лежала, смотрела в потолок, считала трещинки (их ноль, потому что потолок тоже идеальный), засыпала, просыпалась, снова засыпала. Голод сначала стучался вежливо: «Эй, хозяйка, может, поешь?» Потом перешёл на крик: «ЖРАТЬ ДАВАЙ, СУКА!» К вечеру я уже видела галлюцинации в виде шаурмы с двойным мясом.

И вот, когда я уже начала мысленно прощаться с жизнью и составлять завещание (коту Барсику — диван, Веронике — мой запас просроченного вина), голод победил гордость. Я вылезла из комнаты. Босиком. В одной футболке. Как зомби из «Ходячих мертвецов», только вместо мозгов мне нужны были пельмени.

И конечно, он сидел на кухне. В футболке и шортах. Пил воду из бокала. Лазил в телефоне. Красавчик, мать его.

Я застыла в дверях.

— Вышла наконец, — говорит с лёгкой ухмылочкой.

— Ты меня притащил сюда силой.

Встаёт, идёт к раковине, моет свой идеально чистый бокал, вытирает его полотенцем до зеркального блеска и ставит на место. Я стою и чуть не ржу: чувак, ты серьёзно? Ты что, каждый раз после глотка воды устраиваешь ритуал очищения?

— Но в комнате заперла ты себя сама, — спокойно говорит он. — Ужин в холодильнике. Я в подвал.

Идёт к какой-то двери в углу.

— А что в подвале? — вырывается у меня, прежде чем успеваю подумать.

Он останавливается. Медленно поворачивается. Улыбается так, что у меня всё внутри сжимается.

— Хочешь проверить?

Я молчу. Потому что знаю: если скажу «да», то либо увижу там его личный спортзал, либо цепи на стенах. А с этим психом пятьдесят на пятьдесят.

— Кстати... — он снова поворачивается — Твои вещи у входа, утром привезли.

И уходит вниз.

Я подошла к холодильнику и открыла дверцу. И тут идеальный порядок: бутылки с водой в ряд, овощи в контейнерах, йогурты по срокам годности. И посередине — контейнер из ресторана, с наклейкой "Для А. Ковалевой". С каких пор он стал таким чистюлей?

Я вытащила контейнер — внутри салат с креветками, стейк и овощи на гриле. Я была так голодна, что просто вцепилась в еду вилкой и съела всё за три минуты. Даже вкуса не почувствовала — только тепло в желудке и ощущение, что наконец-то не умру от истощения в этой белой тюрьме. Ладно, хоть не отравил.

Голод отступил, сменившись злостью. "Спасибо, босс, за заботу. А теперь можно мне свалить отсюда?"

Но любопытство — это моя вечная проблема. Оно всегда побеждает страх. "Что там в подвале? Тела бывших? Или просто винный погреб?" — и, вместо того чтобы бежать, тихо пошла к двери, которую он открыл.

Сначала переоделась. В вещах, которые привезли (спасибо, слуги невидимые), нашла футболку и спортивные шорты.

Перед тем как спуститься, заглянула в холодильник снова, схватила сосиску и тихо, на цыпочках, пошла вниз по ступенькам.

Цепей там не было.

Ни пыточных инструментов, ни скелетов в шкафу. Просто спортзал. Большой, с грушами, рингом в центре, кучей инвентаря: гири, маты, беговая дорожка. И он — Максим — в центре, бьёт по груше. Без рубашки, в шортах, потный, мышцы перекатываются под кожей. Зрелище... завораживающее.

Как в кино: каждый удар — точный, мощный, с таким звуком, будто груша вот-вот взорвётся. Он двигается грациозно — нога, кулак, поворот.

Я села на ступеньки, прижалась к стене и просто смотрела. Не могла отвести глаз. "Чёрт, он всё ещё в форме. А я думала, боссы только за столом мышцы качают, подписывая контракты".

Он заметил меня не сразу. Ударил ещё раз, развернулся — и замер. Смотрит. Я тоже. Тишина, только его дыхание — тяжёлое, ровное.

— Ты хоть её сварила? — спрашивает, кивая на сосиску в моей руке.

Я откусываю кусок — сырой, холодный, но вкусный. Знаю, что он это ненавидит.

— Знаешь же, что нет.

— Это ужасно, — говорит он, морщась, и хватает полотенце с вешалки. Вытирает пот с лица, шеи, подходит ближе. Медленно, как хищник.

— Я люблю их сырыми, — отвечаю, жуя.

— Знаю, — бормочет он и наклоняется ко мне. Близко. Слишком близко. Запах пота, одеколона, его кожи — ударяет в голову. Я поднимаю ногу, упираюсь ступнёй в его живот — твёрдый, как камень, — и запихиваю в рот остатки сосиски. Он жуёт, не сопротивляясь, но глаза темнеют.

— Всё ещё боксируешь?

— Только для поддержания формы, — отвечает он, проглатывая.

Я отталкиваю его аккуратно ногой — он не сопротивляется, но усмехается.

— А ринг зачем?

— Для развлечения. По боксируешь со мной?

— Я не умею.

— Да ладно, неужели забыла то, чему я тебя учил?

— Не забыла.

Он берёт перчатки с полки, бросает мне пару — лёгкие, красные.

— Пойдём, уверен, тебе очень хочется набить мне морду.