Поэтому, когда она, завершив душещипательный рассказ о Ракитине, твёрдо сказала не соваться в это дело, я лишь кивнул. В её голосе не было мольбы — только усталая уверенность человека, который уже слишком много потерял. И этот тон, пожалуй, подействовал сильнее любых угроз.

С тех пор я её больше не видел. Ни звонка, ни сообщения — словно её и не было вовсе. Иногда лишь заголовки в новостях, где звучало ее имя. «Северьянова посадила самого Ракитина» или «Северьянова бросила адвокатуру», «Северьянова покинула страну»

Не знаю, почему именно сейчас я о ней вспомнил. Может, потому что сижу в том же баре? А может, причина в другом — в том, что Ракитин поставил мне условие, от которого не отвертеться.

Не знаю.

Где она сейчас, интересно? Мне бы очень понадобился её совет — именно в эту минуту, когда земля словно уходит из‑под ног.

Как‑никак, это она когда‑то сумела Ракитина раздавить. Может, получилось бы снова?

Алина

Шесть с половиной лет назад

— Ты что, совсем с ума сошла, Алина?!

Мама металась по кухне, как тигрица в клетке. Каблуки стучали, ложка в руке дрожала от ярости.

— Беременна! От этого… от Орлова! Да ты хоть понимаешь, что натворила?! Я то думала... пошла, а ты?

Я пыталась вставить слово, но она даже не дала вдохнуть.

— Молчи! Я сейчас говорю!

Она резко развернулась ко мне, глаза горели.

— Ты думаешь, я позволю, чтобы моя дочь с пузом по общагам бегала? Чтобы ребёнок в нищете рос? Чтобы ты потом мне в ноги кланялась и говорила: «Мам, денег нет, пелёнки купить не на что»? НЕТ! Такого не будет!

Я всхлипывала, пытаясь:

— Мам, я люблю его… мы вместе всё потянем…

— Любишь?!

Мама расхохоталась — коротко, зло, будто я сказала самую глупую шутку на свете.

— Любовь! Любовь на хлеб не намажешь! Любовь подгузники не купит! Любовь через пять лет будет сидеть в съёмной однушке и ныть, что «всё плохо», а этот твой «любимый» по тусовкам бегать!

Отец пошевелился, открыл рот:

— Свет, может всё-таки…

— Молчи!

Мама резко повернулась к нему, и он тут же замолчал, опустил взгляд в пол.

— Ты мне сейчас не мешай. Я одна всю жизнь на двух работах пахала, чтобы у неё было всё, а она мне вот так — в благодарность!

Она снова ко мне:

— Я уже поговорила с Артемом и с его родителями. Все только рады. У ребёнка будет отец. Нормальный. С деньгами. А не этот… мечтатель без копейки за душой.

Я зарыдала громче:

— Я не хочу за Артёма! Я Макса люблю! Это наш ребёнок!

— Наш ребёнок?!

Мама подошла вплотную, наклонилась, схватила меня за подбородок, заставила смотреть ей в глаза.

— Ты сейчас же перестанешь реветь и слушать будешь меня. Это МОЙ внук. И я решаю, как ему жить. А НЕ ТЫ. Поняла? Ты ещё сопливая девчонка, которая думает, что «любовь» — это всё, что нужно. А я тебе говорю: без денег нет любви. Без денег нет семьи. Без денег ребёнок будет голодать. Ты этого хочешь?

Отец снова попытался:

— Света…

— Я СКАЗАЛА — МОЛЧАТЬ!

Она даже не посмотрела на него, только руку выставила, как стоп-сигнал.

Отец сжал губы и отвернулся к окну.

Мама продолжала, не отпуская мой подбородок и снова начиная ходить кругами:

— Артём уже согласен. Его мать в восторге. Деньги завтра переведут. Квартира будет. Машина будет. Ты будешь сидеть дома с ребёнком, а не бегать по подработкам. Всё. Решено. И не смей мне тут устраивать истерики.

Я уткнулась лицом в ладони и зарыдала так, что плечи тряслись.

Никто меня не обнял.

Никто не послушал.

Только мамин голос бил по голове, как молот:

— Утри слёзы, — рычала она, — Хочешь с Орловым, ну давай, беги. Только знаешь что, моя дорогая, тогда дороги сюда забудь. Забудь, что у тебя есть мать, забудь, что у тебя есть дом. Я не для того тебя рожала и поднимала, чтобы ты всю жизнь свою в сливную яму смыла и нас с отцом туда же потянула.

Я подняла голову, вся в слезах и соплях, пытаясь хоть что-то сказать, но она не дала.

— Ты сейчас встанешь, пойдёшь в ванную, приведёшь себя в порядок. Завтра в десять Артём будет здесь. Улыбнёшься ему, скажешь «да» и пойдёшь в ЗАГС. А если хоть одна слеза, хоть одно «не хочу» — собирай свои вещи и вали к своему Максу. Только без копейки, без крыши над головой и без нас. С ребёнком на руках будешь ему в любви клясться, пока он в очередях за бесплатным питанием стоит. Выбирай прямо сейчас, Алина. Прямо здесь. Либо ты делаешь, как я сказала, либо дверь вон там. И больше никогда не переступай этот порог.

Отец снова открыл рот:

— Света, может…

— МОЛЧАТЬ, я сказала!

Он сжался, отвернулся к окну. Руки у него дрожали на коленях.

Вероника стояла у стены, смотрела в пол. Ни слова. Ни взгляда.

Я сидела, задыхаясь от слёз, и чувствовала, как внутри что-то ломается навсегда. Как будто кто-то выключил свет в моей жизни и захлопнул дверь.

— Ну? — мама скрестила руки на груди. — Что выбираешь, Алина?

Я не смогла выговорить ни слова. Только кивнула — еле заметно, сквозь слёзы.

Она выдохнула, будто выиграла войну.

— Вот и молодец. Иди умойся. И чтоб я больше слёз не видела. Всё. Точка.

Я встала, шатаясь, и пошла в ванную. За спиной — мамин голос, уже спокойный, деловой:

— Вероника, позвони Артёму, скажи, что завтра в десять всё по плану.

И дверь за мной закрылась. Я прислонилась к холодному кафелю и впервые в жизни почувствовала, что осталась совершенно одна. С ребёнком, которого ещё не было. И с выбором, которого на самом деле никогда не существовало.

Я не узнаю подругу. Теперь нет. Эта не та девушка, которой я верила безоговорочно и следовала ее советам, потому что думала, что она не подведет, она знает лучше как зритель со стороны. Но теперь, стоя напротив нее, я чувствую только злость. Вероника пришла ко мне сама, прямо в офис, мы отошли в один из кабинетов приемной, и теперь просто стоим и смотрим друг на друга.

— Ты знаешь, — это был не вопрос от нее, скорее утверждение.

Я стояла, сложив руки на груди, и ждала, ждала, что она сама все расскажет, но Вероника не торопилась.

— Я не хотела, чтобы так вышло, правда.

— А как ты хотела?

— Я правда думала, что Артем для тебя лучший вариант, я же не знала, что он... такой... — она не могла подобрать слов, и в этом я ее понимаю.

— Зачем? — наконец спрашиваю. — Зачем ты соврала ему?

Вероника улыбается.

— Помнишь тот день, когда мы впервые увидели Макса? Ты сказала: «Да ну, надменный, наглый, не мой типаж». Я же думала совсем по-другому, он мне нравился и сильно. Вы же тогда почти не говорили с ним, ты избегала его, а я... я старалась быть ближе, все время. Ходила на все его бои, поддерживала, утешала, когда он проигрывал, и... он стал моим первым.

Дыхание перехватило.

— Опять врешь?

— Нет, — глаза Вероники округлились. — Нет, я не вру. Это было один раз, он проиграл, и я, как всегда, была рядом, и... ну и случилось это. Он после не смотрел на меня даже, а потом вы начали встречаться.

Я почувствовала, как мир вокруг качнулся. Сердце стучало так громко, что, казалось, эхом отдавалось в пустом кабинете. Макс... мой Макс... и Вероника? Та, кого я считала сестрой, подругой, которая всегда была на моей стороне? Я отступила на шаг, упершись спиной в стену, чтобы не упасть. В голове крутились воспоминания: ее улыбки, ее шутки о том, какой он "не твой тип", и как она всегда была где-то рядом, когда мы с Максом ссорились.

— Ты... спала с ним? — мой голос сорвался на шепот, но внутри уже бушевала буря. — И что? Решила отомстить? Из ревности соврала ему про Карину?

Вероника опустила взгляд, но улыбка не исчезла — она стала горькой, почти жалкой. Она прислонилась к столу, скрестив руки, словно защищаясь.