Он открывает рот, закрывает. Снова открывает. Ни звука.

Я никогда не видела его таким. Даже когда я влетела в мужской туалет, даже когда коллекторы пришли, даже когда я ударила его на ринге, он был холоден, как лёд. А сейчас… он выглядит так, будто у него случился микроинсульт.

— Макс… — шепчу я, и голос предательски дрожит.

Он делает шаг вперёд, спотыкается о пустую бутылку из-под шампанского, чуть не падает, хватает воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Руки трясутся. Я вижу это. Реально трясутся.

— Это… это… — он хрипит, показывает пальцем на ковёр, потом на потолок, потом на меня, — это… всё… всё…

Он не может договорить. Грудь вздымается, как будто ему воздуха не хватает. Он хватается за дверной косяк, глаза бегают.

У него что? Паническая атака?

Я вскакиваю с дивана, чуть не падая от похмелья, и подбегаю к нему.

— Макс, дыши! Дыши, слышишь меня?!

Он смотрит на меня дико, как будто я — последнее, что держит его в этом мире. Потом вдруг хватает меня за плечи, так сильно, что я ойкаю.

— Ты… ты… — голос срывается, — ты уничтожила всё. Всё. Мой дом. Мой порядок. Мою… жизнь. — он задыхается, — я же уезжал всего на два дня…

Слёзы. У него в глазах слёзы.

Я впервые вижу его таким беззащитным. Миллионер, босс, тиран, который меня купил, стоит передо мной и чуть не плачет из-за пятен на ковре.

— Макс… — шепчу — прости. Это была месть. Я… я переборщила. Я не думала, что ты так…

Он вдруг падает на колени прямо посреди комнаты. Прямо в крошки. В вино. В хаос, который мы устроили.

— Я… я не могу… — шепчет он, обхватывая себя руками, — я не могу здесь… всё… всё должно быть… идеально…

Я сажусь рядом на пол, обнимаю его, прижимаю к себе. Он не сопротивляется. Даже не пытается. Просто сидит, уткнувшись мне в плечо, и дрожит.

— Я уберу, — шепчу ему в волосы. — Всё уберу. Обещаю. Клянусь. Только… дыши.

Он молчит. Только дышит тяжело, прерывисто.

Глажу его по спине и впервые за всё это время чувствую себя не жертвой, не игрушкой, не трофеем.

Я чувствую себя виноватой.

И, чёрт возьми, мне впервые за долгое время становится его жалко.

И вдруг — толчок. Резкий, сильный.

Его руки, которые только что цеплялись за меня, оттолкнули с такой силой, что я полетела назад. Спиной на пол, прямо в этот хаос из крошек, стекла и пятен. Удар вышел жёстким — затылок гулко стукнулся о ковёр, но хуже было со спиной: что-то острое, кажется, осколок бокала или край бутылки, впилось в кожу. Боль прострелила, как ножом, и я ахнула, хватаясь за пол. Теплое, липкое потекло по спине — кровь? Чёрт, кажется, порезалась.

— Ты... — прохрипел он, поднимаясь на ноги. Лицо его исказилось от ярости. Глаза горели, губы сжаты. — Убирайся.

Я моргнула, пытаясь сесть, но спина пульсировала, и мир плыл перед глазами.

— Макс, подожди, я...

— Убирайся! — заорал он, голос сорвался на хрип. — Через три часа приду, чтобы ноги твоей здесь не было. Ни твоих вещей, ни твоего кота. Ничего! Поняла?

Он развернулся и ушёл — просто вышел, хлопнув дверью так, что стены задрожали. Машина завелась за окном, шины взвизгнули по асфальту, и всё. Тишина.

Я осталась сидеть на полу, уставившись в пустоту. Спина горела, но это была не главная боль. Внутри что-то сломалось. Вина накрыла волной — такой тяжёлой, что дышать стало трудно.

Что я наделала?

Я хотела отомстить, показать, что не сломаюсь, а в итоге... сломала его. И себя заодно. Он же... он же правда заботился, по-своему, криво, но заботился. А я? Я превратила его дом в помойку, просто чтобы насолить. Как ребёнок. Как идиотка.

Слёзы потекли сами собой — сначала тихо, по щекам, потом рыданиями, которые сотрясали всё тело. Я обхватила себя руками, уткнулась лицом в колени и плакала, как не плакала даже после ухода Артёма. Плакала от вины, от боли в спине, от того, что всё пошло наперекосяк.

Не знаю, сколько так просидела — полчаса? Час? Но время шло, и три часа — это не шутка. Я вытерла слёзы, встала, морщась от боли в спине. Кровь правда была — небольшая царапина, но глубокая, и рубашка прилипла. "Ладно, потом разберусь". Собрала вещи — свои, кота. Барсик мяукнул недовольно, когда я запихнула его в переноску. "Прости, малыш, это из-за меня".

А потом набрала Веронику. Голос дрожал, но я старалась держаться.

— Слушай, у тебя есть номер клининга? Срочно. Хорошего, чтобы за пару часов всё отмыли.

— Что случилось? Ты в порядке? Голос какой-то...

— Всё нормально, просто... Нужно все убрать. Пожалуйста, номер.

Она помолчала секунду, но не стала допытываться.

— Ладно, сейчас скину. Это фирма, которую мы вызывали после корпоративной вечеринки в офисе. Они как феи — приедут, почистят, и всё как новое.

— Спасибо. Ты лучшая.

Я повесила трубку, и слёзы снова навернулись. Но плакать некогда.

Через полчаса раздался звонок в дверь. Я открыла — на пороге стояла команда из пяти человек в униформе: две женщины с пылесосами и химией, трое мужчин с лестницами и оборудованием. Они выглядели как спецназ по борьбе с грязью — профессионально, быстро, без лишних вопросов. Главная, женщина средних лет с короткой стрижкой и строгим взглядом, оглядела хаос в гостиной и только кивнула: «Мы разберёмся. Три часа? Сделаем за два».

Они влетели в дом, как вихрь. Пылесосы зажужжали, тряпки замелькали, химия зашипела на пятнах. Я стояла в стороне, с переноской Барсика в руках, и чувствовала себя полной идиоткой. Они даже не моргнули на пиццу на люстре — один парень просто встал на лестницу, снял её и упаковал в пакет для мусора. Крошки, лак, помада — всё ушло, как не бывало. Дом снова сиял, будто ничего и не случилось.

Но когда дошло до «жертв» — ковра, подушек и пары стульев с обивкой, — главная подошла ко мне с планшетом.

— Эти вещи на чистку заберём. Ковёр — персидский, ручная работа, обивка — итальянский шёлк. Вернём через неделю. — она показала счёт.

Я моргнула. Сумма была с пятью нулями. Больше, чем моя зарплата за три месяца. «Дохрена» — это мягко сказано. У меня на карте было ровно столько, чтобы купить еды и оплатить такси до дома Вероники. Сердце сжалось — опять долги.

— Хорошо, — кивнула я. — Забирайте.

«Вероник, — написала. — Можешь одолжить? Сумма большая, но я верну. Через месяц. Обещаю».

Ответ пришёл сразу: «Сколько? И что случилось?»

«Ого. Ладно, перевожу. Но вечером рассказываешь всё. И никаких отмазок».

Деньги пришли через пять минут. Я перевела на счёт клининга.

Они упаковали вещи в специальные чехлы, загрузили в фургон и уехали.

Дом остался идеальным, стерильным, как раньше.

Как только такси подъехало — я увидела его фары через окно, мигающие в сумерках, — я собралась выйти. Подхватила переноску с Барсиком, который недовольно мяукнул внутри, и сумку с вещами. Сердце колотилось, как барабан, но я старалась держаться. "Всё, Алина, уходи. Не оглядывайся. Он сам сказал — ноги твоей здесь не должно быть". Я сделала шаг к двери, и в этот момент она распахнулась с такой силой, что я чуть не отлетела назад.

Вошёл Макс. Лицо каменное, глаза холодные, как сталь. За ним — люди, человек десять, в униформе, с пылесосами, швабрами и коробками химии в руках. Клининговая бригада, явно не из дешёвых. Главный из них, высокий мужчина с седыми висками и строгим взглядом, шагнул вперёд и спросил:

— Где убирать?

Я замерла, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Барсик в переноске зашевелился, царапая лапами пластик.

— Я уже всё убрала, — ответила, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Можешь проверить. А я ухожу.

— Стоять.

Потом прошёл в дом, не глядя на меня. Шаги его эхом отдавались по коридору — уверенные, жёсткие. Я стояла, как вкопанная, сжимая ручку переноски так, что пальцы побелели. За окном водитель такси посигналил — нетерпеливый, мол, выходи уже. Но я не могла пошевелиться. Люди из клининга переминались с ноги на ногу, переглядываясь.