Я не вкладывала в этот толчок всю силу — я не собиралась его калечить. Это был не удар, а жест. Резкий, унизительный, ставящий на место. Выражение абсолютного «нет».

Послышался глухой звук — моя ступня встретилась с плотными мышцами под тонкой тканью рубашки. Он этого явно не ожидал. Потеряв равновесие, он завалился назад и сел на пол. Неуклюже, нелепо, с широко распахнутыми от изумления глазами.

В комнате наступила оглушительная тишина. Даже оргия за стеклом, казалось, замерла, превратившись в беззвучную картину Босха.

Он сидел на полу. Я — на диване, с задранной ногой. Мы смотрели друг на друга, и на несколько секунд время остановилось. В его взгляде не было злости. Только чистое, концентрированное, стопроцентное ошеломление. Словно его любимая кошка вдруг заговорила с ним на чистом латинском и процитировала Вергилия.

Потом он медленно опустил взгляд на мою босую ступню, потом на свое плечо, куда пришелся толчок, а затем снова на мое лицо. И он… рассмеялся. Не тихо, а громко, от души. Запрокинул голову, и его смех, глубокий и настоящий, заполнил комнату, начисто сметая все напряжение.

— Ладно, — выдохнул он. — Признаю. Такого в моих сюжетах еще не было.

Он легко поднялся на ноги, отряхивая джинсы с таким видом, будто сидение на полу перед женщиной, которая только что отпихнула его ногой, было частью его хитрого плана.

— Кать, я вообще-то тут соблазнить тебя пытаюсь! — заявил он с притворным возмущением, разводя руками. — Создаю романтическую атмосферу, встаю на одно колено, цитирую классиков… Ну, почти. А ты меня ногой в грудь! Где твоя женская солидарность?

Я опустила ногу и фыркнула, поправляя платье.

— Это ты называешь «соблазнением»? По-моему, это больше походило на «захват территории». Я же тебе объяснила канон: сначала спасение от метеорита, потом мучительные душевные терзания, а ты сразу к делу. Не по правилам играешь, Громов.

Он картинно всплеснул руками и возвел глаза к потолку.

— Да кто вообще отказывается, когда за стеклом такое?! Это же, как его… афродизиак! Любая другая уже бы сама на меня запрыгнула. Это же психология!

Я скрестила руки на груди.

— Во-первых, я не «любая другая». А во-вторых, ты серьезно считаешь, что вид толпы незнакомых потных людей, занимающихся гимнастикой, должен меня возбудить? Извини, но я предпочитаю более камерные мероприятия.

Он прищурился, и в его глазах заплясали знакомые чертики. Он подошел и плюхнулся на диван рядом со мной, вальяжно раскинув руки по спинке.

— Камерные, говоришь? — он повернул голову ко мне, и его голос снова стал низким и бархатным. — То есть, если бы я просто пригласил тебя на ужин при свечах, без всяких спецэффектов, ты бы не стала меня отпихивать?

Я пожала плечами.

— Кто знает? Возможно, я бы просто вылила тебе на голову бокал вина. Для создания драматического момента.

Он снова рассмеялся, качая головой.

— С тобой невозможно. Ты просто невыносима.

— Спасибо, я старалась, — я мило улыбнулась. — По сюжету, это должно тебя интриговать.

Он придвинулся чуть ближе, и его плечо коснулось моего.

— О, будь уверена писательница, — прошептал он, и его дыхание обожгло мне щеку. — Интригует — это еще мягко сказано.

Выходить сегодня никуда не хотелось.

Пальцы летали по клавиатуре, стук клавиш был единственным звуком в квартире, не считая мурлыканья холодильника. Я писала. Я не просто писала — я извергала из себя слова, как вулкан извергает лаву. Главы, сцены, диалоги — все рождалось само собой, легко и яростно. Вдохновение, которое я так долго искала, накрыло меня с головой. И у него был вкус его парфюма и привкус запрета.

После вчерашнего поспать ночью мне почти не удалось. Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором тут же возникали калейдоскопом сплетенные тела, блестящая от пота кожа, искаженные удовольствием лица. Мое собственное тело реагировало на эти фантомы предательской истомой. Я была как кошка в марте, хоть на пол прыгай и катайся, сгорая от беспокойного, беспредметного желания. Кошмар. Пришлось дважды принимать холодный душ, чтобы хоть немного прийти в себя и унять дрожь.

Мы пробыли в том клубе еще два часа. Два часа, которые я провела в странном, лихорадочном состоянии. С одной стороны, я была исследователем. Я достала из сумочки блокнот, который всегда носила с собой, и начала строчить. Сессии за стеклом менялись, люди тоже. Появлялись новые пары, тройки, группы. Менялись позы, темп, настроение — от ленивой неги до животной ярости. И я записывала все: жест, взгляд, изгиб спины, напряжение мышц.

Денис сидел рядом, превратившись в идеального консультанта. Когда мне что-то становилось непонятно, я задавала вопрос, и он спокойно, почти отстраненно, объяснял. «Это шибари, японское искусство связывания. Видишь, узлы не затягиваются, это больше про эстетику и доверие». «А это — доминант и сабмиссив. Он ведет, она следует. Вся суть в психологии, а не в боли». Откуда он все это знал с такими подробностями, я старалась не думать. Это портило мой образ «простого парня Громова».

Но было и другое. Все эти два часа, пока я, как одержимая, смотрела на вакханалию за стеклом, он смотрел на меня.

Не на экран. На меня.

Я чувствовала его взгляд на своем лице, на шее, на руках, которыми я сжимала ручку. Он изучал меня с таким пристальным, глубоким вниманием, что становилось не по себе. Никто и никогда так на меня не смотрел. Не как на красивую девушку, не как на объект желания, а как на… загадку. Как на редкий экспонат, реакцию которого он фиксировал с научным интересом. В какой-то момент я не выдержала.

— Перестань, — пробормотала я, не отрывая взгляда от блокнота.

— Что перестать? — его голос был совсем близко.

— Так смотреть. Я чувствую себя подопытным кроликом.

Он тихо усмехнулся, но смотреть не перестал.

Этот пристальный взгляд преследовал меня всю дорогу домой и всплывал в памяти сейчас, заставляя пальцы замирать над клавиатурой.

Когда мы уже выходили из клуба, пробираясь по гулкому коридору к выходу, он остановил меня, легко коснувшись локтя.

— Ты вообще что-то чувствуешь? — спросил он тихо, и его вопрос потонул в басах музыки, доносившейся из главного зала.

Я обернулась. В полумраке его лицо было почти неразличимо, но я знала, что он снова смотрит на меня тем самым изучающим взглядом.

— Да, — ответила честно. — Счастье. Счастье от того, что я нашла свой сюжет, и нетерпение. Мне не терпится прийти домой и начать писать.

Он молчал несколько секунд.

— И всё?

— А что еще?

Он шагнул ближе, и я снова почувствовала этот запах — что-то древесное, с нотками кожи и чего-то еще, совершенно необъяснимого и только его.

— Возбуждение, например.

Я рассмеялась. Громко, может быть, даже слишком. Это была защитная реакция. Щит, который я выставила между его прямотой и своим собственным телом, которое предательски отзывалось на его близость.

— Кажется, у меня профдеформация, — сказала я, пожимая плечами. — Сама пишу эротические романы и при этом ничего не чувствую. Всю страсть, все эмоции, все возбуждение — я вкладываю в своих героев. Я просто проводник. Наблюдатель.

Он ничего не ответил. Просто кивнул и проводил меня до такси.

Проводник. Наблюдатель.

Я повторила эти слова сейчас, глядя на экран ноутбука. На экране моя героиня, оказавшись в похожей ситуации, сгорала от страсти. Ее трясло от желания, она кусала губы и отчаянно хотела, чтобы главный герой, мрачный и властный владелец клуба по имени Гром, наконец прикоснулся к ней. Я описывала ее чувства так ярко, так подробно, что сама чувствовала, как по моей коже бегут мурашки.

Профессиональная деформация.

Самая удобная ложь, которую я когда-либо себе говорила.

Резкая трель мобильного телефона вырвала меня из творческого потока, как рыболовный крючок. Я так глубоко ушла в выдуманный мир, что на секунду даже не поняла, что это за звук. Я раздраженно поморщилась, бросив взгляд на экран. Лена. Единственный человек, звонок от которого я не могла проигнорировать.