— Уже да.

— И что это значит на человеческом языке?

Марта отложила мешочек и посмотрела на меня долгим взглядом.

— Это значит, что теперь ты ближе к милорду, чем положено любой новой служанке. Это значит, что за тобой будут смотреть. Это значит, что ошибаться тебе нельзя.

— А раньше, выходит, можно было?

— Раньше ты была просто странной находкой. Теперь — странная находка, которой заинтересовались.

Мне это не понравилось.

Совсем.

— А верхняя кухня — это что?

— Меньше людей. Больше порядка. Дороже продукты. Меньше права на промах.

— Почти как хороший ресторан.

— Не знаю, что такое ресторан.

— Место, где за ошибку платят деньгами, а не жизнью.

— Тогда у нас строже.

Я хмыкнула.

— Это я уже заметила.

Марта повела меня наверх по узкой каменной лестнице, которой, похоже, пользовались только слуги. Коридор здесь был тише, чище, суше. Не пахло сырым камнем и копотью. Только травами, теплым хлебом и чем-то еще — тонким, дорогим, почти неуловимым, как запах дома, в котором привыкли жить люди с властью.

Верхняя кухня оказалась меньше нижней почти вдвое, но устроена была умнее.

Здесь все стояло на своих местах. Ножи — по размеру. Доски — по породе дерева. Банки с пряностями подписаны аккуратной рукой. Медь начищена до мягкого блеска. Печи компактнее, но жар держат ровнее. Даже окна были — узкие, высокие, и утренний свет ложился на столы не унылой серостью, а ясными полосами.

Я остановилась на пороге.

И вот тут, впервые за эти дни, у меня внутри что-то дрогнуло не от страха.

От завистливого восхищения.

— Это уже больше похоже на место, где можно работать, — сказала я.

— Вот и работай, — сухо ответила Марта.

Но я заметила, что она следит за моей реакцией.

И заметила, что реакция ей понравилась.

Кроме нас в верхней кухне были еще трое.

Худая девушка с недовольным лицом, которая резала зелень так, словно мстила лично каждому листу.

Молчаливый мужчина лет сорока, широкоплечий, с ожогом на шее.

И мальчишка постарше Томаса — рыжий, веснушчатый, быстрый.

Все трое посмотрели на меня с одинаковым выражением: любопытство, настороженность и то самое желание заранее не любить.

— Это Алина, — сказала Марта. — С сегодняшнего дня работает здесь.

— Долго? — спросила девушка, не поднимая глаз от ножа.

— Пока я не решу иначе, — ответила Марта.

— Или пока милорд не решит, — тихо вставил рыжий.

Марта метнула в него взгляд.

— Тебе есть чем заняться, Рик?

— Уже есть.

Он ухмыльнулся и исчез у дальней печи.

Я перевела взгляд на девушку.

Та наконец посмотрела прямо.

Красивой ее назвать было нельзя, но лицо у нее было живое: острые скулы, темные глаза, рот, который явно редко улыбался от души.

— Яна, — сказала она без всякого тепла.

— Алина.

— Я слышала.

— Уже неудивительно.

Она пожала плечом.

— В замке новости ходят быстрее слуг.

— И врут так же охотно?

— Смотря какие.

— Например?

Яна чуть наклонила голову.

— Например, что ты появилась из воздуха.

— Это правда.

— Что милорд ест только твое.

— Пока преувеличение.

— Что вчера ты сидела за его столом.

Я помедлила.

Яна заметила это и тонко улыбнулась.

Не по-доброму.

— Понятно.

— Да вы тут вообще не скучаете, я смотрю.

— В Арденхолле скука — роскошь, — впервые подал голос молчаливый мужчина.

Голос оказался низким, спокойным.

Я повернулась к нему.

— А вы?

— Хоран.

— И вы тоже меня заранее не любите?

Он пожал плечами.

— Я не люблю перемены.

— Честно.

— Удобно.

Я кивнула.

— Это мне понятно.

Марта не дала разговору продолжиться.

— Хватит смотреть друг на друга, как на испорченный бульон. Работа есть.

Она ткнула пальцем в стол.

— Алина, займешься утренней подачей в малую столовую. Потом десертами для северного крыла. Потом бульон для милорда.

Я подняла голову.

— Для милорда отдельно?

Яна перестала резать зелень.

Рик замер у печи.

Даже Хоран чуть повернул голову.

И вот тут я окончательно поняла: да, в этом замке боятся не только кричать. Здесь боятся даже пауз между словами.

— Отдельно, — повторила Марта.

— Ясно.

Я больше ничего не сказала.

Но про себя отметила: все, что связано с Арденом, сразу меняет воздух в комнате.

Работать здесь было легче и труднее одновременно.

Легче — потому что продукты были качественнее, инструменты удобнее, люди мешали меньше.

Труднее — потому что каждое движение замечали.

Не только Марта.

Все.

Я чувствовала на себе их взгляды, когда разбирала ящики с фруктами, когда пробовала пряности, когда просила другую посуду для соуса, потому что в медной он возьмет лишнюю сладость.

Яна смотрела на меня как на выскочку.

Рик — как на бесплатное развлечение.

Хоран — как на возможную проблему, которую пока рано оценивать.

Я делала вид, что не замечаю.

Это тоже была старая кухня. Только в другом мире.

Если на тебя смотрят, значит, ждут, когда ты ошибешься.

Лучший ответ — не ошибаться.

К середине дня я уже знала, где здесь что лежит, как устроены печи и кто из слуг умеет работать без лишних объяснений.

Яна, при всей своей колючести, была точной.

Рик — быстрым, но ленивым.

Хоран — тем человеком, на которого можно поставить котел с редким бульоном и не проверять каждые две минуты.

С Мартой все было проще: она держала в голове одновременно десять блюд, двадцать поручений и тридцать способов сделать так, чтобы никто не расслаблялся.

Чем-то она мне даже нравилась.

Чисто профессионально.

Чисто из уважения к выжившему в аду.

После полудня мне поручили разобрать кладовую верхней кухни.

Это я поняла сразу: задание дали не потому, что больше некому, а потому что хотели посмотреть, как я поведу себя одна.

Кладовая оказалась небольшой, но набитой дорогими продуктами так, будто кто-то коллекционировал чужую зависть.

Сушеные ягоды в стеклянных банках.

Редкие сорта муки.

Сыр в вощеных полотнах.

Бутылки темного масла.

Тонкие пряности в керамических коробочках.

И рядом — вполне обычные мешки с солью, крупой и сахаром.

Я перебирала полки, принюхивалась, раскладывала по логике, а не по чужой прихоти, и почти успокоилась.

Пока не услышала голоса.

Кладовая примыкала к узкому боковому коридору, который, видимо, вел к господским помещениям.

Дверь была прикрыта не до конца.

Я не собиралась подслушивать.

Правда.

Но когда в доме, где все боятся даже шептать, кто-то за стеной говорит слишком тихо и слишком зло, любопытство становится способом выживания.

— …ты слишком многое ему позволяешь, — произнес женский голос.

Лиара.

Я узнала сразу.

— Я ничего не позволяю, — холодно ответил Арден.

— Весь замок уже шепчется.

— Пусть шепчется.

— Тебе все равно?

— Да.

Лиара тихо рассмеялась.

Без радости.

— Нет, Арден. Тебе не все равно. Иначе она до сих пор была бы на нижней кухне и не таскала тебе еду сама.

Я замерла с банкой в руках.

Так. Очень интересно.

— Ты пришла не за этим, — сказал он.

— Я пришла напомнить, что у твоего дома есть обязанности. У твоего имени есть обязанности. У твоей крови…

— Не продолжай.

В его голосе не повысился тон.

Но даже через стену я почувствовала, как похолодел воздух.

Лиара это тоже почувствовала, потому что следующая фраза прозвучала осторожнее:

— Если союз сорвется из-за безродной девчонки…

— Он не сорвется из-за нее.

— Тогда из-за чего?

Молчание.

Долгое.

Тягучее.

Потом Арден произнес:

— Уходи, Лиара.

— Ты думаешь, я не вижу?

— Мне все равно, что ты видишь.