Начинается суматоха. Звонят моему врачу, а ещё Евгению Борисовичу, кто-то бегает, что-то собирает. Я соображаю туго. Слишком страшно. Слишком больно.

Воды отошли. Схватки… Ольга рядом, она спокойна как скала, засекает время, считает интервалы.

— Каждые двадцать минут, Лиза. Надо ехать, — командует она.

Выходим к машинам. Целый кортеж, охрана на взводе. Пытаюсь набрать Илью — недоступен. Снова и снова. Он на встрече, телефон отключен, звонок не проходит…

— Каримов, я тебя убью! — шепчу я сквозь стиснутые зубы. — Я же чувствовала… я же говорила!

Ольга перехватывает мою руку, сжимает ладонь. Она едет со мной в машине. Медподготовка у нее отличная, если прижмёт — и роды примет прямо здесь, но мы на всех парах летим в клинику.

Боли адские. Никакое «правильное дыхание», чёрт бы его побрал, не помогает. Хочется выть. Как природа могла так поиздеваться над женщиной? Жалко и себя, и малыша. Ему-то сейчас каково? Дышу, заставляю себя делать вдохи ради него, уговариваю потерпеть до больницы.

Схватки усиливаются, промежутки сокращаются. Ольга переговаривается с кем-то из госпиталя, чеканит цифры. Я уже почти не слышу слов. Только пульсацию боли.

— Каждые пять минут! — доносится до меня голос Ольги.

Наверное, время ещё есть. Должно быть.

Так плохо, так больно… Ощущение, что все кости выдернули и вставили обратно, но не в те места. Кажется, даже волосам больно. Я не кричу — только скулю, задыхаясь. Ольга подносит мне телефон к уху. До Ильи наконец-то дозвонились.

— Лиза, девочка моя! Ты умница! Держись, пожалуйста. Я с тобой, мысленно только с тобой. Люблю тебя… Лиза, люблю тебя, малышка!

— Каримов, ты говнюк! Ты знаешь об этом? — выдавливаю я сквозь рыдания. Новая схватка такая болезненная, что хочется разбить этим телефоном чью-нибудь голову… Дышу. Чуть легче.

Он не сдаётся, его голос в трубке — моя единственная опора:

— Лиза, потерпи, котёнок. Потерпи. Ему тоже сейчас тяжело, подумай о малыше…

— Если бы не он, я бы уже давно сдалась и сдохла! — Слёзы текут ручьями. Снова схватка.

Заходит врач. Всех, кроме медперсонала, выгоняют из палаты, но Ольга остаётся со мной.

— Рожаем, Лиза! Команды слушаем!

Следую инструкциям, выкладываюсь до предела, но не выходит. Ещё раз. Делают разрез — я уже ничего не чувствую, кроме всепоглощающей боли. Я — одна сплошная болевая точка. И вот, на третьей потуге, всё…

Через мгновение — крик. Резкий, живой. Вижу нашего малыша.

Каримов всё ещё на линии. Слышу его голос сквозь свои всхлипы. Пока ребёнка обрабатывают, Ольга подносит мне телефон: теперь видеосвязь. Взлохмаченный, с красными глазами, но такой счастливый… Я не могу вымолвить ни слова. Мне просто больше не больно, и от этого уже хорошо.

— Лиза, ты умница, девочка! Я тебя обожаю! Ты самая лучшая. Ты справилась!

Мне приносят свёрток. Мальчик. 3230 грамм, 57 сантиметров.

— Он такое чудо… — не могу перестать плакать, глядя на него. Он так вкусно пахнет. — Я люблю тебя, безусловно люблю.

Ольга направляет камеру на нас с сыном. Илья на экране закрывает рот ладонями, и я вижу, как эта «скала» плачет. Он быстро смахивает слёзы, но я-то знаю… я всё вижу.

— Спасибо тебе, малышка. Спасибо за сына. Я вас обожаю, мои хорошие… Отдыхайте, — шепчет он и отключается.

Ночью мне ни до кого. В палату, в которую нас перевели, — я, малыш и Ольга.

После первого и уже второго кормления я чувствую, что силы меня совсем покинули. Наконец-то немного выдыхаю. Мандраж в теле всё ещё не прошёл, нужно поспать. Ольге я доверяю, поэтому проваливаюсь в беспокойный сон. Без сновидений, но, главное, без адской боли.

Я знаю: пусть Ильи и нет рядом, он позаботился о нашей безопасности. За дверями — трое охранников. На этажах рассредоточены люди. На входе в больницу — тоже. Евгений Борисович и мой врач сегодня на посту, у них дежурства. Всё под контролем. Весь этот медицинский центр сейчас превратился в неприступную крепость ради нас двоих.

Через пару часов меня будит Ольга и просит поесть. Мне не хочется, но нужно и пить, и есть. Пью много чая с молоком — в жизни ничего подобного не пробовала, но здесь почему-то кажется даже вкусным.

Кормлю малыша. И только сейчас я вижу его по-настоящему ясно. Очень похож на Илью. Такие же тёмные, глубокие глазки.

— Будешь красавчиком, самым умным и сильным, как папа, — шепчу я, касаясь его крошечной щеки.

День проходит в бесконечных циклах: сон — еда — кормление. Мне повезло, что большую часть забот взяла на себя Ольга. Если честно, на угрызения совести сил просто не осталось. Но к вечеру следующего за родами для мне становится чуть легче, и я уже сама пытаюсь пеленать, подмывать и правильно прикладывать к груди. Выходит.

Снова засыпаю и открываю глаза, когда за окном уже совсем темно. В палате горит только ночник, Ольги на месте нет. Малыш сопит в кроватке рядом. В коридоре слышны приглушённые голоса. Сердце делает кульбит: я узнаю его…

Лиза

Дверь тихонько приоткрывается, впуская в палату слабый свет из коридора. Я замираю, боясь спугнуть это видение. Илья.

Он заходит почти бесшумно, но я кожей чувствую его присутствие. Всё ещё в деловом костюме, но пиджак перекинут через руку, галстук ослаблен, а на лице — такая печать усталости и бешеной гонки, что сердце сжимается. Видимо, летел на пределе возможного, выжимая из самолёта и пилотов всё.

На мгновение он замирает у порога, всматриваясь в полумрак. Наши взгляды встречаются. В его глазах столько всего: и облегчение, от которого подкашиваются ноги, и невысказанная мольба о прощении за то, что не успел.

— Я сейчас, малышка. Мне нужно переодеться. А потом к вам. — Он стремительно выходит, и минут через десять моего ожидания он после душа в хирургическом костюме… Мой и не мой Илья. С нами.

Он делает шаг к кровати и опускается на край. Его ладонь — горячая, чуть дрожащая — накрывает мою руку.

— Лиза… — голос у него севший, почти шёпот. — Прости меня, малышка.

Я мотаю головой, не давая ему договорить. Сейчас это вообще не важно. Главное — он здесь. Пахнет холодным воздухом и своим особенным, родным ароматом. Илья переводит взгляд на сопящий свёрток в кювезе рядом со мной.

Его лицо меняется. Вся эта суровость, жёсткость «скалы», которую он держит перед миром, осыпается как шелуха. Он смотрит на сына так, будто перед ним — весь смысл его жизни, внезапно обретший плоть и кровь.

— Он… он такой маленький, — Илья осторожно, едва касаясь, протягивает палец и замирает, когда крошечная ладошка сына инстинктивно цепляется за него.

Я вижу, как у Каримова дёргается кадык. Он сглатывает, не сводя глаз с малыша.

— Весь в тебя, Илья. Один в один, — шепчу я, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слёзы, но теперь это слёзы абсолютного покоя.

Он наклоняется, целует меня в лоб — долго, нежно, забирая весь мой страх последних суток.

— Спасибо, Лиза. Спасибо за всё. Теперь я здесь. Теперь никто не посмеет даже дышать в вашу сторону без моего разрешения.