Надо сказать. Мне надо это произнести. И я тихо шепчу, глядя ему в глаза:

— Я не могу, Илья. Не могу иметь детей... Не могу... — и слёзы сами катятся по щекам. — Он явно в шоке. — Не думала, что ты захочешь. Ты же говорил, что с твоим образом жизни семья — это уязвимость. А дети, Илья, — это двойная мишень...

Его голос звучит почти шёпотом:

— Подожди. Лиза, ты не можешь не потому, что не хочешь?

— Нет. Я правда не могу иметь детей. После того пожара... Мне так сказали врачи. Детей я не смогу тебе родить. Прости...

Илью эти слова бьют. Он действительно не ожидал. Да и кто ожидает, что девушка в двадцать лет, которая ещё три недели назад попрощалась со своей невинностью, окажется неспособной родить...

— Лиз, мы ещё раз всё проверим, хорошо?

— А что это изменит? Если всё подтвердится, ты выставишь меня за дверь? Возьмёшь вторую жену, которая сможет родить? Заведёшь любовницу?.. Что? — Мне самой больно от произнесённых мною слов, но меня уже понесло и не остановить.

— Лиза, — он качает головой, садится совсем близко и силой притягивает меня в свои объятия. Я сопротивляюсь, но уже через пару мгновений, чувствуя его ладонь на своей спине, расслабляюсь. — Если это так, то мы найдём другие способы. Есть много методов... И я не про вторую жену и любовницу. Есть дети, у которых нет родителей, а мы сможем ими стать. Есть суррогатные матери, в конце концов... Хотя я считаю, что нам для начала нужно обоим провериться, а потом уже думать о таких шагах.

Он целует меня в макушку и шепчет:

— Успокойся, девочка. Я никогда тебя не отпущу и не приведу никого на твоё место. Со мной никого никогда, кроме тебя, не будет...

Эти слова должны меня ободрить, но этого не происходит. Я чувствую вину, которая топит меня и заставляет сказать:

— Илья, ты заслуживаешь лучшего. Своих детей в настоящей семье...

— Ты и есть моя настоящая семья, а всё остальное — производное от нашей любви. И всё будет. Поверь.

Его обещания звучат как спасательный круг, но я всё равно чувствую, что иду ко дну.

«Я никогда тебя не отпущу» — эти слова должны были подарить покой, но вместо этого они жгут. Мне хочется верить ему. До боли в груди хочется закрыть глаза и просто довериться этому «всё будет». Но внутри меня — выжженная пустыня. Он уже строит стратегии, а я просто хочу, чтобы он не ненавидел меня за мою «поломанность». Я чувствую себя бракованной вазой, которую он зачем-то решил оставить в своей роскошной гостиной.

«Ты — моя семья», — повторяю я про себя. Красиво. Но достаточно ли этого для человека, который всегда мечтал о продолжении своего рода?

Мы молчим, и каждый думает о своём. Илья чмокает меня в макушку — будто ставит точку в заключении, к которому пришёл внутренне. Но расстояние между нами за этот разговор увеличилось. Я не ощущаю его физически. Мы молчим о разном, и это безмолвие оглушает.

Наконец он разрывает и последнее — отстраняется, встаёт и, сославшись на то, что ему ещё нужно поработать, уходит в кабинет. Оставляет меня наедине с собой и моими мыслями…

Я пытаюсь применить технику заземления. Ощущаю твёрдость пола под ногами. Чувствую надёжность и опору от спинки дивана, на котором сижу. Ощущаю тяжесть кружки в руках, и это приносит мимолётное облегчение… Я чувствую. Я дышу. Выдыхаю.

Илья

Слова Лизы меня оглушили. Я не предполагал такого… Но чувствую, что в этой истории что-то скользко. Мутно. Борисыч проводил столько анализов, делал диагностику — не мог он подобное пропустить…

Звоню ему и обрисовываю ситуацию.

— Ты, Каримов, поди, ещё девочке наговорил, что всё решишь? Что обследование пройдёте, что сурмамы есть? — ворчит в трубку Борисыч.

— А как иначе?

— Извини, ты, конечно, мне хорошо платишь и ты отличный клиент… Но какой же ты долбоёб, Каримов!

— Э!

— Ты понимаешь, что за девочка перед тобой? Вы всего на паре встреч у психолога были. Там латать не перелатать терапией, а ты ей — про свои хотелки и стратегии. Ты совсем дебил? Ну иди теперь, попробуй отмотай всё назад…

Тут до меня доходит. Как это всё выглядело в глазах Лизы. Она ведь уже говорила мне: зачем тебе «сломанная ваза», когда есть выбор…

— Вот я мудло последнее…

— Угу.

— А что там по здоровью-то?

— Ты, Каримов, дурак? Иди к девочке! Она там уже надумала столько, что даже если всё в порядке, ты об этом не узнаешь — она у тебя опять «в лес сиганула».

— Ладно, Борисыч, до связи.

— Бывай!

Лечу к ней. В комнате и правда нет. Заглядываю в душ — пусто. Выхожу на террасу, в беседке тоже нет. Выбегаю в коридор:

— Лиза! Лиза, ты дома? — тишина. Оглушающая тишина. Сердце бухает так, что я почти глохну. — Лиза, где ты?

Кругом тихо. В доме никого… Я выбегаю в сад. Охрана. Кратко обрисовываю ситуацию. Все на поиски. Проверяют камеры, периметр. А меня внутренне колотит. Её безопасность — превыше всего, а с учётом ебанутой Карины, Сабурова и её долбаёба-папашки — это вообще пиздец.

Женя отчитывается: территорию не покидала. Значит, где-то в доме…

Несусь обратно. Вбегаю в гостиную. И как я её не заметил? Она лежит, свернувшись под пледом на кушетке у камина. Спит…

Присаживаюсь рядом. Дыхание размеренное, губы приоткрыты, на щеках лёгкий румянец.

— Девочка моя…

Отхожу в коридор и даю Евгению отбой: «Нашёл!».

Возвращаюсь к ней. Сажусь на пол, кладу голову на руки совсем рядом с ней. Вдыхаю её аромат — сегодня он чуть пряный, похожий на анис… Слушаю её ровное дыхание. В голове столько мыслей.

Как отмотать всё назад? Как сделать так, чтобы она поняла и доверилась? Как извиниться за своё скотское поведение? Теперь-то я точно понимаю, что вёл себя как последний идиот. Как? Как всё исправить? Эти вопросы смешиваются с её дыханием, с ароматом её и моего покоя, и я сам, наконец-то, проваливаюсь в сон.

Лиза

Просыпаюсь от жара на своих губах… Уже сумерки. Илья примостился на полу рядом, его лицо — как раз напротив моих глаз. Растрёпанные волосы, хмурые даже во сне брови, чувственные губы и щетина… Немного колючая, она мне так нравится на ощупь.

Как он здесь оказался? Всё тело, наверное, затекло. Даже мне на кушетке было не очень удобно, и теперь спину немного ломит, а он и вовсе задремал сидя на полу. Ноги затекли. Надо будить этого «героя».

— Илья, — глажу его по щеке и провожу пальцем по губам.

Он улыбается так искренне, как обычно улыбаются только дети. У его детей была бы точно такая же улыбка… От этой мысли мне снова становится грустно.

— Илья, просыпайся.

Он открывает глаза. Сначала невидящим взглядом проверяет обстановку, а затем фокусируется на мне, расплываясь в улыбке, на которую я не могу не ответить.