— Что?! Что мне рассказать?! Мам, пап, Игорь взял меня против воли, а за что?! За то что я рядом с ним думаю и мечтаю о другом мужчине?! Без которого не представляю уже своего существования?! А что я услышу в ответ?! Что?! Что я сама виновата! Что я веду себя как последняя шлюха?!

Я кричу. Не словами, болью. Так громко, как только позволяет израненное горло. Хочу, чтобы стены задрожали, чтобы кто-то, любой, почувствовал хоть часть того, что сжигает меня изнутри. Я не могу больше удерживать это внутри. Это я! Я сама во всём виновата! Сжимаю колени к подбородку, будто пытаюсь сложиться в точку, исчезнуть. Пальцы впиваются в кожу, острые, злые. Царапаю себя до крови. Даже это, не боль. Это просто… Тишина в теле, где должна быть жизнь. Аннушка садится снова рядом, бесшумно, как ангел, не от мира сего. Гладит меня по волосам, медленно, мягко. Смахивает слёзы, как будто может изменить их вкус.

— Эта сволочь, этот чёртов Игорь... Он же калечит тебя, девочка, убивает твою жизнь, морально и физически.

Он? Я... Я самое главное зло, я колечу всех, не будет меня, не будет этих проблем. В голове проносится смертельный вихрь, подталкивая меня на дурные мысли. Устала. Не могу.

— Оставь меня одну, пожалуйста.

Она непонимающе смотрит в мои пустые глаза, в них нет ничего, равнодушие и безразличие к этому миру. Не отвечает, лишь прижимает меня сильнее к своей груди. Но мне не нужна эта жалость. Вырываюсь из её хватки, встаю с трудом на ноги, а потом, неосознанно обижаю её своими словами.

— Ты слышала?! Я хочу побыть одна! Уходи! Слышишь?! Мне не нужна твоя жалость! Пошла вон! Оставьте все меня в покое! Все!!

Видно по её глазам как ей больно, ей чертовски обидно, ведь я сейчас отталкиваю по сути, самого близкого, хоть и не родного по крови человека. В её глазах мелькает грусть и печаль. Дура! Что я делаю?! Но я закипаю как самый адский чан с огненной лавой.

— Оглохла?! Уйди!

— Как скажешь.

Она уходит. Тихо, сгорбленно, как будто несёт чужую боль у себя на плечах. Дверь за ней прикрывается, а я… Уже не думаю. Я, действую. Начинаю судорожно рыться в ящиках, в тумбочках, в полках. Кажется, уже не пальцами, когтями. Нахожу банку со снотворным. Я плохо спала в последнее время, очень плохо… Вот и принимала. Раньше, по одной. А сейчас, горсть. Высыпаю таблетки в ладонь. Они так спокойно лежат. Как будто ждут. Я смотрю на них, как на выход. Всё вокруг происходит в замедлении, как будто гипноз. Вот он последний шаг… Один. Робкий, но решающий. Граница между «было» и «никогда больше». Пропасть. Бездонная. Чёрная, как мысль о том, что всем станет легче без меня. Да? Им правда будет лучше? Я уже подношу руку к рту. Уже собираюсь… Вдох, и… Раз, стекло трещит. Камень. Резкий, чужой звук. И я вдруг возвращаюсь. Как будто кто-то дёрнул меня обратно, в тело, в реальность, в эту боль, от которой хотела сбежать.

— Мамочки!

Догадываясь что происходит сейчас под окнами, быстро прячу горсть этих самых таблеток в карман джинс. Слёзы текут, а я машу ими, как пыль с разбитого зеркала. Глаза горят, не от слёз, а от того, что внутри уже давно пылает. Я смотрю на себя в зеркале, бледная, губы трескаются от напряжения. Вампир, лишённый крови. Только я хотела не насытиться, а исчезнуть.

— Громов…?! Неужели это ты явился?!

Я выхожу на балкон. Плечи тяжёлые, голова опущена, как будто даже взгляд не хочет сталкиваться с этим миром. Но он сталкивается. И прямо подо мной, как будто специально, Герман. Стоит, как на подиуме, довольный, расправив плечи. На нём его будничное великолепие, словно праздник, которого никто не ждал. Улыбается. Надувает пузыри из жвачки, играя в детство, пока внутри меня всё рушится.

Всего пару минут назад я стояла на грани. Боль, пустота, мрак, всё это готово было поглотить меня без остатка. А теперь я просто стою на балконе, почти невидимо улыбаюсь. Странно, не правда ли? Одним своим появлением он вырывает меня из пучины, не словами, не делами, просто самим фактом своего существования.

— Спускайся.

Говорит, словно это что-то естественное. Словно мы не сражались утром словами острыми, как ножи. Словно я не дрожала внутри от разочарования и бессилия. Он Что? Думает, я побегу к нему сразу, как он щелкнет пальцами? Нет, дорогой. У меня тоже есть гордость. Пусть и покалеченная.

— Пошёл вон! Что ты здесь забыл? Позвать охрану?

— Спускайся.

Повторяет с тем же спокойствием, как будто не слышит моего раздражения.

— А если нет?

Он усмехается, как хищник, уверенный в своей победе. Вынимает жвачку, медленно, театрально, швыряет её на газон. Смотрит исподлобья, в упор.

— Ничего...

Говорит холодно, с мрачной ясностью. И этой «ничего» хватает, чтобы я почувствовала себя ничем.

— Ну вот и прекрасно. Удачи.

Поздний вечер окутывает двор серо-синим покровом. Ветер подкрадывается к коже, как холодная рука. Я готова уйти с балкона, оставить его с этим странным спектаклем, но тут он бросает фразу, словно гранату.

— Я просто начну кричать на весь двор, пока ты не выйдешь.

Я замираю. Это уже не глупость, это безумие. Что с ним? Внутри борются две личности? Или он просто… Такой?

— Ты сумасшедший! Уходи, сказала!

— Вполне вменяемый.

— Попроси свою невестушку записать тебя к психотерапевту!

— Повторю еще раз. Спускайся. Живо.

— Нет!

Возвращаюсь в свою спальню. Закрываю плотную дверь, и чтобы наверняка, задергиваю темные шторы на окнах. Ещё наглости хватило явиться, да после всего того, что утром на меня вылил. Стою у окна и подглядываю сбоку через небольшой кусочек ткани за Германом, так и стоит внизу. Ну вот и почему не уходишь? Сама себя уговариваю, не смотри! Отойди от окна! Хочу уже спуститься вниз, как слышу бешеные оры, такое чувство, что внизу под моим окном лежал подбитый, умирающий лось.

— Яязвочка-а-а! Выход-иии! Ууу-льяя-яш!

Тут уже моё терпение лопнуло. Беру в руки вазу и выхожу на балкон, сжимаю её как последнее предупреждение.

— Уходи! Или эта ваза закончит свою жизнь у тебя на голове.

Он ухмыляется, словно я просто разыгрываю сцену.

— Не посмеешь. Повторяю, спускайся.

— Плохо ты меня знаешь, Громов!

С размаху кидаю вазу вниз. Глухой свист, звон разбитой керамики, и тень, что мелькает в сторону в последний момент. Герман ловко успевает отпрыгнуть.

— Совсем бешеная что ли?!

— Я сказала тебе русским языком, проваливай!

Прижимаюсь к перегородке, шипя, как змея.

— Всё блять! Сама напросилась.

Видимо я разбудила его внутреннего зверя. Оскалившись, он даже больше не кричал, наоборот, он начинает действовать. Он что, сейчас собирается делать?! Он же не собирается лезть сюда?! Убьётся же! Но видимо он об этом сейчас не думает, Герман быстро и ловко вскарабкивается на нижнюю перегородку перила и уверенно поднимается ко мне.

— Стой на месте! Ноги переломаешь, Спайдер Мэн недоделанный!

Облокачиваюсь на перила, пытаюсь его притормозить. Но куда там… Всё, процесс скалолазания уже не остановить.

— Соболевская, как только я поднимусь, крести зад!

Мы застыли друг напротив друга, буквально на секунду, но она кажется была вечностью. Герман стоит у меня в комнате, будто это его территория, а не моя. Балкон за спиной открыт, ночной воздух тянется внутрь, словно сам притянул его сюда. Пока он лез по перилам, у меня внутри всё сжалось. Молилась, чтобы родители не выглянули в окно. Или, хуже того, чтобы Игорь не решил ко мне подняться. Он же там, внизу, в столовой, обсуждает самое масштабное событие своей жизни, эту ненавистную женитьбу, с моими родителями. А тут он, балконный акробат, нарушитель тишины, ходячая катастрофа. Герман смотрит на меня, как будто точно знает, что я ничего не скажу. Не закричу, не выставлю его обратно. Потому что я, в его ловушке. Потому что часть меня хочет, чтобы он остался.

— Так и будешь молчать? Ты пару минут назад была так красноречива, а сейчас, язык проглотила?