Эта пьянчужка, обхватила моё лицо своими холодным ладонями, пытаясь всмотреться в мои глаза. Сука! Этот взгляд. Она же заглядывает в самую душу, выворачивая всё там наизнанку.

— Ты рядом? Мне не кажется?

— Тебе не кажется. Я рядом, с тобой.

Что же ты делаешь со мной?! Меня мучаешь. Себя мучаешь. Лучше бы ты меня ненавидела... Как?! Как выбраться из этого любовного капкана, вырваться без боли?

— Скорее всего бесполезно, но спрошу, ты как здесь оказалась?

Сижу рядом и как зачарованный не могу отвести от неё взгляд, вожу своим большим пальцем по её скулам, подбородку, по пухлым и расслабленным губам. Моя малышка. Она лишь тяжело выдыхает и хмурит бровки.

— На такси.

— А зачем вообще приехала?

Вдруг она резко вскакивает со скамейки, но ноги тут же её предают, пошатывается, едва удерживаясь на своих шпильках. Я мгновенно поднимаюсь следом, ловлю её за талию, прижимаю к себе, чтобы не упала. Куртка слетает с её плеч, но мы даже не обращаем на неё внимания.

— Мать, да ты уже еле стоишь. Иди сюда.

Ухмыляюсь, придерживая её ещё крепче. Она не сопротивляется. Просто вжимается в меня, как будто это единственное место, где ей сейчас не холодно.

— Зачем мы с тобой встретились тогда, а? Вот скажи, зачем?

Ладонями обхватываю её лицо, тёплое, пьяное, уставшее. Смотрю в эти её глаза, стеклянные, печальные, но всё такие же красивые. Цвет морского бриза. Цвет моей беды.

— Ты ради этого сюда приехала? Просто нахрен, спросить, зачем мы встретились? Серьёзно?

— Мне холодно…

Не раздумывая, подхватываю её на руки. Тело дрожит, как осиновый лист. Несмотря на лёгкость, в груди тяжелеет. Иду к подъезду. Лифт, конечно, как назло, не работает. Поднимаюсь по лестнице, шаг за шагом, крепко прижимая её к себе. Смотрю под ноги, чтобы не оступиться. Но мысли, не о ступенях.

— Зачем мы встретились? А? Вот зачем?! А зачем мы полюбили друг друга? Так было хорошо когда я тебя ненавидела... А сейчас...?!

— Что, сейчас?

Я резко останавливаюсь. Наши взгляды сталкиваются. Ульяша нервно закусывает губу, потирает лоб, видно, голова трещит не хуже моего терпения.

— Сколько ты выпила?

— Не помню... Помню только как таксист меня высадил у твоего дома. Представляешь, я хотела поехать в клуб, а ноги сами меня привели сюда...

Клуб блять, ей! Сейчас бы хорошенько выпороть её пятую точку. Додумалась, блять! Злюсь на неё ужасно, но в тоже время, дико переживаю. Если бы с ней не дай Бог что-то случилось?! Мало ли уродов в такое время на улице. А она, в таком состоянии. Сука! Да даже думать не хочу!

— Мне так плохо когда тебя нет, не могу дышать без тебя... Слышишь?! Не могу!

Слушаю её, но сам молчу, а сердце изнутри ломает рёбра. Ведь как говорят... «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.» Посмотрел на неё, но она обхватив своими тоненькими ручками мою шею, прислонилась к моей груди уже слегка посапывая.

— Мне тоже невыносимо без тебя, Соболевская... Сама корчишься от боли и меня заставляешь умирать.

Нежно целую маленькую в лобик, а она лишь смешно нахмуривает свой носик и шепчет сквозь дрём.

— Холодно... Согрей меня своим теплом... Я так нуждаюсь в тебе... Любимый мой…

Господи, за что мне всё это? Кто вообще придумал алкоголь? Я вчера явно была в секте, пей, страдай и повторяй. С похмелья я клянусь себе, как последняя святая, всё, ни капли, ни под дулом, ни в радость, ни в горе. Но как только отпускает… Эйфория, амнезия и снова бокал. Интересно, я одна такая слабовольная или это уже диагноз? Пейте молоко, дети. А не то поймёте, как это, когда болят даже волосы. Я честно пыталась открыть глаза. Это было хуже, чем экзамен в универе, боль, страх и непонимание. Где я вообще? Прищурившись, наконец осознаю, лежу, оказывается, на чьей-то мощной, горячей груди. А по моему животу расположилась какая-то крепкая, чужая рука. Чужая. Не моя. Не из сна. Рефлексы берут вверх, подрываюсь, активируя боевые навыки неизвестного происхождения, и с размаху сталкиваю тело с кровати. Громкое «хлабыщ» сотрясает воздух, кажется, пол под ним вот-вот да треснет.

— Ауч! Ты вообще в себе?!

Осторожно, почти как шпион на разведке, крадусь к краю кровати, и когда я наконец выглядываю из-за горы подушек…

— Тыыы?!!

Вырывается из меня с такой смесью ужаса, удивления и проклятой неловкости, что это звучит почти как обвинение.

Мамочки… Что вообще происходит?! Резко вскакиваю на гигантскую кровать, сражаясь с шелковыми простынями, как с зыбучими песками, ноги тонут, паника нарастает.

— У меня что, дежавю?!

Вырывается вслух, хрипло, будто сама реальность решила поиграть в переигровку. Глаза мутные, пытаюсь протереть их, безрезультатно. А зрение всё равно зацепилось за него. За него!!! И вот он сидит, как будто не прошло ни дня, ни ночи, ни истерик. Герман. Наглый, спокойный, неприлично уверенный. Внутри, все эмоции кружат как торнадо в стакане. Ты, идиотка! Дура! Что ты творишь?! Сама хотела забыть. Сама клялась, ни шагу, ни слова, ни взгляда в его сторону. И что? Снова здесь. Снова возле него.

— Да нет, это у меня дежавю, Соболевская.

Говорит он, с таким выразительным взглядом, что, кажется, земля подо мной начинает подтапливаться от стыда. Он приподнимает бровь, царственно, даже насмешливо. Скрещивает руки на груди и разваливается на ковре, как будто это трон, а не пол в постпохмельной квартире.

— Не поняла…

— Посмотри на себя. Ты выглядишь… Отпадно.

Отпадно? Я?! Да я чувствую себя, как вчерашний пакет из-под фастфуда, забытый на солнце. Мусоропровод бы меня зажевал, и с отвращением выплюнул обратно.

— Чёрт…

И только сейчас до меня доходит, я стою перед ним абсолютно голая. Абсолютно. Без намёка на прикрытие, как сцена без декораций. А он… Абсолютно невозмутим. Валяется на полу, будто мы не в трагикомедии, а в каком-то греческом мифе, где я, нимфа, случайно заблудившаяся в спальне главного беззастенчивого героя. Он сканирует каждый миллиметр моего тела с таким спокойствием, будто я, медицинская диаграмма. Мне становится жутко стыдно. Срываю одеяло и стремительно заворачиваюсь в кокон, как бабочка, решившая что ей нужно срочно свернуться в спячку.

— Скажи мне, что у нас ничего не было… Как и в прошлый раз. Ведь не было, да?

— Хорошо. Не скажу.

Скалится, как будто торгуется на чёрном рынке логики.

— То есть… Всё было?

Герман ухмыляется, широко, хищно. Медленно поднимается, и я бы отдала всё, чтобы он поднялся не настолько демонстративно. Его достоинство выставлено напоказ без намёка на скромность. Да что уж, с гордостью. А я, просто стою. И тупо пялюсь, как подросток перед постером из секс-шопа. Утренняя эрекция делает из меня статую идиотизма.

— Соболевская, мои глаза находятся выше.

Замечает он лениво, даже не пытаясь прикрыться. Ему неловкость, как вода утке. А затем, он просто плюхается обратно на кровать и заводит руки за голову.

— Скажи мне, пожалуйста, что ничего не было? Я просто у тебя переночевала… Правда?

Он молчит. Не секунду, несколько. Он точно знает, что делает. Гаденыш! Спокойный, самодовольный, способный довести меня до истерики одним взглядом. Он снова усмехается, проводит языком по нижней губе. Да что же ты творишь, подлющий змей искуситель?

— Было, милая. И не раз. И не два. И даже не три…

— Господи.

— О даа, малышка… Это я.

Самодовольно тянет этот голозадый Аполлон, как будто вчерашняя вакханалия, это его личная победа. А я стою, ничего не помню. Чёрт возьми, ничего. Как я вообще сюда добралась? Как мой алкогольный мозг вспомнил его адрес, когда я в «трезвом уме» еле вспоминаю пин-код? Прикрываю лицо рукой, как будто стыд можно спрятать. Нет, он уже расползся под кожей, по венам, сильнее вчерашнего градуса.

— Не мог меня просто домой отвезти?! Да хоть бы у подъезда кинул… Или на диване бросил. Нет, надо было притащить в спальню. В кровать. Опять!