Говорю в обвинительном тоне, а он только шире улыбается.
— Ты воспользовался мной. Моим состоянием.
— Ох, я бы ещё поспорил, кто кем воспользовался. Ты сама всю ночь ко мне лезла. Терзала. Без перерыва.
Что?! У меня есть оправдание, я вчера состояла из этанола на девяносто процентов. Продолжаю стоять на кровати, переминаясь, как школьница, пойманная за списыванием. Отвожу взгляд, будто одежда появится оттого, что я её мысленно призову. Герман поднимается. Спокойно. Медленно. Обходит кровать и подходит ко мне, будто хочет закрыть последнее пространство между нами. Я ощущаю его дыхание на коже, тёплое, уверенное, и в отличии от моего, совсем не постпохмельное. Он смотрит мне прямо в глаза. И от этого контакта хочется не упасть, а исчезнуть. Но руки его неожиданно нежные, когда он помогает мне спуститься с кровати. Мы стоим слишком близко. Как будто всё вчера не прошло, а продолжается.
От его близости перехватывает дыхание. Я прикрываю глаза, но тут же ощущаю, как его ладонь скользит в мои волосы, неприлично нежно. Пальцы касаются затылка, он притягивает меня ближе, как будто бы сдерживал это движение всю ночь. Касание вспыхивает в груди, не просто тепло, а настоящий вулкан, бурлящий, срывающий с меня остатки сомнений.
— Мне вот интересно… Я один пытаюсь заглушить боль любыми способами, и всё без толку?
— Боли сильнее нет, чем боль в сердце. В разбитом сердце, да?
Наши взгляды сплетаются. Прожигаем друг друга молча, будто в них, вся наша не написанная история. Он чертовски красив. И от этого невыносимо. Улыбка сама выходит на губы, рисуя ямочки, как финишные знаки слабости. Мне хочется прикоснуться, чтобы доказать себе, что он настоящий. Его ладони ложатся на мою талию. Я замираю, вся, до кончиков пальцев. А потом его рука, свободная и теплая, касается моей щеки.
— Зачем ты сопротивляешься мне? Зачем отталкиваешь?
— Почему отталкиваю? Потому что мы не можем. Не должны. Неужели ты не понимаешь? Гер… И я последняя дура, что вообще сюда приехала.
Я опускаю глаза. Не хочу, чтобы он видел, как в них слишком много боли. А он берёт меня за запястье, тыльной стороной ладони прикасается к своим губам, медленно, осторожно. Затем, к своей груди. И я тут же чувствую, сердце. Стучит безумно.
— Чувствуешь? Как оно бьётся рядом с тобой?
— Чувствую.
Почти шепчу. Конечно, чувствую. Моё бьется в той же ритмичной агонии, лишь немного тише.
— Ты всё видишь. Всё понимаешь. Не отталкивай. Я же не тащил тебя силой, ты сама пришла.
— Если бы я не выпила лишнего… Меня бы здесь не было.
— Ты забавная под градусом. Такая… Откровенная.
— Не поняла. О чём ты сейчас?
На его лице мелькает полуулыбка, не ясная, даже не ласковая. Скорее, как штрих боли, замаскированной под шутку.
— Без меня ты не можешь... Ни жить. Ни дышать. Задыхаешься…
И вот оно, я снова под его властью. Всего на секунду, но достаточно, чтобы вспомнить, да, он стал моим кислородом. Моя зависимость, мой яд, мой единственный смысл в бессмысленных днях. Самый опасный наркотик, самый страшный капкан, я всё ещё в нём, вся, до последнего кусочка. Но реальность бьёт в лицо, его беременная невеста. И волна ревности накрывает так стремительно, что кажется, сейчас вырвет душу вместе с лёгкими. Всё внутри переворачивается, клокочет, грызёт.
— Что ты несёшь?! Да… Да я тебя ненавижу! Я… Я не могла тебе такого сказать!
Вру. В глаза. В слова. А он смотрит, молча, тяжело. И я понимаю, снова раню. Тупо, жестоко.
— Пусть будет так…
Он выдыхает, садится на край кровати, опустив плечи. А я лихорадочно мечусь взглядом, будто мои вещи исчезли в другом измерении.
— Запомни, Герман, это был последний раз. Уяснил?
Слова звучат резко, но на самом деле я сама себя уговариваю. Потому что даже сейчас не уверена.
— Сама удержишься?
Он смотрит с недоверием. Знает меня лучше, чем я сама.
— Не сомневайся. Даже если захочу, у меня есть жених. Для таких… Целей.
Он потирает переносицу, тяжело качает головой. Вдох, через силу. И вдруг снова приближается ко мне.
— Не смотри на меня так.
— Иногда мне просто хочется тебя придушить…
— Это взаимно, милый мой.
— Твой?
Хотелось кричать. Да! Мой. Только мой. Но всё внутри уже надрывалось, как тонкая нить. Я ненавидела эту любовь, запретную, болезненную, без права на будущее. Пыталась стереть его из памяти, его адрес, его голос, его прикосновения. Всё тщетно. Он пульсировал во мне, как головная боль. И вот опять, это утро, эта комната, этот он. И снова я никуда не бегу. Хотя он не держит. Могу уйти хоть сейчас. Но стою. Вкопанная.
— Мне пора. Всё помню. Кофе, дома, завтрак, дома. Так что… Спасибо, что не оставил меня на улице.
Стараюсь выглядеть независимой хотя бы на словах.
— Ну, ночью ты себя вела хорошо. Завтрак заслужила.
Язвит, этот ходячий Чеширский кот, в трусах, в которых осталось больше желания, чем ткани. С пола, хлоп! Он подхватывает очередной трофей, натягивая на свою, простите, идеальную задницу. Уверенный, дерзкий, словно телосложение, это его юридическая неприкосновенность. Кладёт поцелуй на мои губы. Нежно. Слишком нежно.
— И трусики свои не ищи. Эти тоже… Пали смертью храбрых.
Кидает он напоследок и исчезает за дверью.
— Всё возместишь!
Надутые губы, хмурая поза. Господи, сколько он уже уничтожил моего белья? У меня затраты на трусы после его появления, как на акционную сумку от Louis Vuitton.
— Тебе без них лучше… Попке проще дышать.
Доносится в ответ, как последняя капля абсурда.
— Идиот!
— Бельевой маньяк…
Он запомнил. Улыбка непроизвольно растекается по лицу. Я, закутанная в одеяло, всё ещё стою как музейный экспонат его легкомыслия. Иду следом, словно по инерции. Барный стул, мой личный Эверест. Залезаю на него с изяществом уставшей кошки. И снова не могу оторвать глаз. Он в этих чёртовых плавках. Натянутых, как капкан. Сидят на нём, как литые. Его задницу можно изучать как экспонат в музее формы. Она преступно идеальна. И эти трусы… Он явно берёт на размер меньше. Специально. Для эффектности. Для того, чтобы я… Вот так… Снова захотела.
— Ммм…
Губы ноют, нижняя губа почти в крови от укуса. И из глубины меня вырывается стон. Долгий. Живой. Вызывающий.
— Будешь так смотреть, трахну тебя прямо на этом столе.
— Вот, не надо мне здесь угрожать.
— Не нарывайся лучше.
— Действительно, ещё скрутишь и упакуешь в обезьянник. Знаем... Проходили…
Я сидела напротив, подперев подбородок рукой, и не могла оторвать взгляд. Как-то внезапно в голове всплыли картинки, будто мы не просто вместе, а давно и уютно женаты. Засыпаем в обнимку, просыпаемся под один будильник, а потом он жарит омлет, пока я наблюдаю за ним с этой самой точки. Где-то в груди кольнуло странное, почти ласковое тепло.
— Гер... Ты такой сейчас мил...
Мягко говорю, но не успеваю закончить предложение. Раздается противный звонок в дверь, который заставляет меня испуганно подпрыгнуть на месте.
— Кто там ещё?!
Герман ставит две тарелки с аппетитным омлетом на столешницу и порывается уже пойти открыть дверь.
— Это твоя невеста?
— Вряд ли. Её нет в городе.
— Сразу говорю, через балкон я прыгать не буду.
Огрызаюсь, но внутри всё дрожит. Если это действительно она, что тогда? В памяти всплывает её взгляд, словно пропитаный ядом, от которого мне становится физически плохо.
— Это не она. Успокойся, ты дрожишь вся.
— Не открывай!
Выпаливаю, чуть ли не срываясь на крик, машинально цепляясь за Герину руку, как за спасательный трос.
— И как ты себе это представляешь?
Он отвечает спокойно, почти с ленцой.
— Ну, представь, что тебя будто нет дома… Просто не открывай, прошу. Побудь со мной… Просто побудь.
Он наклоняется, обнимает мою голову и целует так нежно, будто хочет затереть всё, страх, воспоминания, даже самого звонящего. Я притягиваю его к себе, не в силах отпустить, как будто если отпущу, вернусь в реальность, от которой хочется спрятаться. Звонок всё пищит и пищит, словно кто-то решил, что если не достучаться, он будет кричать через металл. Да кому там так невтерпёж?! Герман нехотя отстраняется, проводит большим пальцем по моей щеке, и шепчет.
