Как же мерзко было это слышать. Как глубоко его голос, его интонации, его холод пробирали в самую суть моей души, которая, чёрт побери, всё ещё любила его. Сволочь! Ненавижу! Всем сердцем! Всем телом! Каждой клеткой! Он что, решил добить? Добить окончательно? Вдавить в землю, чтобы не осталось ни капли достоинства? Я больше не могла молчать. Не могла сдерживать этот ком, который душил изнутри. Если он пытается ранить, я тоже буду. Если он играет в жестокость, я сыграю лучше. Я подняла голову, и решила ударить. Словом. Холодно. Метко. Так, чтобы он тоже почувствовал, каково это, когда боль не кричит, а режет изнутри.

— Знаешь, я тебе даже немного завидую. У тебя невеста в постели, а у меня… Ничего, Игорь возвращается через неделю. Перевезу к нему свои вещи, и тоже буду засыпать и просыпаться в объятиях любимого человека.

— Ты решила к нему переехать?

Голос Германа звучит ровно, но глаза… Карие, тёмные, вспыхивают, как от подожжённой спички. Я вижу, как в них загорается злость, быстрая, прожигающая, почти животная. Он сдерживается, но плохо. Мои слова, как масло в огонь. И я это знаю. И делаю это намеренно.

— А разве будущие муж и жена не должны жить вместе?

Парирую с притворной наивностью, будто вычитываю эти слова из брошюры о счастливой семейной жизни.

— Мне глубоко насрать, где ты и с кем ты будешь жить!

Рявкает он. Я улыбаюсь. Победно. Глупо. Как дура. Но улыбаюсь. Больно тебе, милый? Терпи. Мне тоже было. И не один раз. Какая странная у нас история, началась с ненависти, и ей же, по иронии, всё и закончилось. Только теперь, без искры, лишь пепел.

— Если тебе так насрать, то вытри здесь пол.

— Что ты сейчас сказала?

— Сказала, вытри пол!

Повторяю чётко, с нажимом.

— Забрызгал всё своими слюнями от злобы. Тут уже скользко от твоей ярости.

Он делает шаг ко мне, в глазах сверкает злость, но я не отступаю.

— Дура!

Выплёвывает он.

— Мудак!

Не остаюсь в долгу. Мы стоим в шаге друг от друга, как два бойца на ринге, уставшие, злые, но всё ещё не готовые сдаться. Я отворачиваюсь резко, будто ставлю точку. Он разворачивается и уходит, шаги тяжёлые, гулкие. Дверь его кабинета захлопывается с такой силой, что, кажется, где-то на потолке осыпалась штукатурка. А я так и остаюсь посреди этой клетки, с пульсирующей болью в груди. Смотрю в пол, в то самое место, где он только что стоял.

— Ну вот, Ульяна…

Шепчу себе под нос.

— Мы снова пришли туда, откуда всё началось. С ненависти, с крика, с хлопка двери.

И как ни странно, от этого хочется плакать больше, чем тогда, когда всё рушилось впервые…

До самого вечера я просидела в этой сырой, пропитанной чужими голосами клетке. Время тянулось вязко, как холодный мёд. С Германом я так и не пересеклась за весь день. Он не вышел из кабинета ни разу. То ли был по уши в бумагах, то ли просто не хотел видеть меня. И наверное, это даже к лучшему. Потому что если бы он появился, я бы не сдержалась. Ближе к вечеру, когда за окнами уже сгущались сумерки, надо мной, видимо, решили сжалиться.

— За голову возьмись наконец. Надеюсь, больше здесь не окажешься.

Герман стоит передо мной, перебирает в руках ключи, ну и конечно не забывает про свои нотации. Разговаривает так со мной, как будто я его подчинённая. Как будто он, снова выше. Я несмело поднимаюсь со скамейки. Он открывает решётку, кивает мне на выход, словно выпускает меня как дикое животное.

— Твоё мнение меня не интересует.

Босаю, растирая затёкшие руки.

— Вали к своей невесте. Её поучи уму-разуму. Ко мне не смей лезть.

— У тебя приступ бешенства? Снова кидаешься на людей?

Хмурится он.

— Смотри, чтобы тебя не задело. Замучаешься потом по врачам бегать. Уйди с дороги.

Он не шевелится. Конечно, кто я ему теперь такая? Что мои слова значат? Ничего… Сама делаю шаг вперёд, просто чтобы уйти, просто чтобы закончить это. Но он упрямо встаёт на моём пути. Как камень. Как стена. Как всё, что я больше не могу обойти.

— Не пытайся даже сбежать, сиди и жди отца. Он уже едет за тобой.

— Уже нажаловался? Знаешь, я не сомневалась в тебе. Ты умеешь красиво предавать.

Конечно, в глубине души я надеялась, что хотя бы сейчас он не сдаст меня. Что не опустится до этого. Что вспомнит, кем я для него была. Хотя бы на секунду. Неужели ему совсем не жалко? Он же прекрасно знает, кто мой отец. Знает, на что он способен. Знает, как он умеет «воспитывать». Но нет. Даже сейчас, предал. Хладнокровно. Без колебаний. Позвонил. Нажаловался. Сволочь! Пока я заполняла какие-то бумажки о своей амнистии, Герман сидел рядом. Молча. Лениво листал ленту в телефоне, ни слова, ни взгляда. Минут через десять в помещение ворвался отец. Как огнедышащий дракон, словно пламя вошло вместе с ним. Взгляд, испепеляющий. Плечи, напряжены. Голос, как удар плетью.

— А я уже надеялся, что ты решила за ум взяться.

— Зря надеялся, это моя жизнь. И я сама решаю, как мне её прожить.

Огрызаюсь.

— Всечь бы тебе ремнём!

Рычит он.

— Да так, чтобы мозги на место встали! Поехали!

Отец резко хватает меня за локоть, я едва сдерживаю стон, боль пронзает руку, как будто кожа под его пальцами плавится. Слишком сильно. Слишком знакомо. Сколько ещё можно терпеть это? Сколько ещё меня будут хватать, дергать, ломать? Я тихо усмехаюсь, не от веселья, а от отчаяния. Бросаю взгляд в сторону Германа. Он смотрит. На руку отца. На то, как его пальцы вгрызаются в мою кожу. Я вижу, как напрягается его челюсть, как в глазах вспыхивает злость. Но он не двигается. Не делает ни шага. Конечно... Зачем защищать «шлюху»? Зачем вмешиваться, если можно просто наблюдать? И от этого становится ещё хуже... Гораздо хуже. Потому что он видит мою боль. И всё равно, молчит.

— Поздно, папенька, ремнём махать.

Выдыхаю с вызовом.

— Но можешь ударить. Тебе же не впервой, правда?

Слова звучат громко. Намеренно. Я хочу, чтобы услышали. Герман. Ваня. Хоть кто-нибудь. Да хоть уборщица. Лишь бы не оставаться наедине с этим взглядом, полным ненависти.

— До приезда Игоря ты из дома не выйдешь.

Процедил он.

— Хватит позорить меня и своего жениха.

Его хватка усиливается. Пальцы впиваются в мою руку, как капканы. Я зажмуриваюсь, но не отступаю. И вдруг, я слышу, как кто-то приближается. Горячее дыхание за спиной. Он рядом. Он всё-таки подошёл…

— Вы же не собираетесь решать вопросы с собственной дочерью через рукоприкладство?

Голос Германа звучит ровно, но в нём, сталь. Я не вижу его лица, но чувствую, как воздух вокруг натянулся, как струна. Отец медленно поворачивается к нему, в голосе фальшивая вежливость.

— Ну что вы, Герман Александрович… Никогда бы не опустился до такого. Это же моя родная дочь. Тем более, у неё есть жених. Вот пусть он и занимается её воспитанием.

Я усмехаюсь.

— Надеюсь, её жених такого же мнения?

— Ну кто же влезет в голову молодым?

С притворной философией произносит отец.

— Горячие, вспыльчивые… Сами пусть разбираются. Верно, дочь?

Он смотрит на меня в упор, выжидая. Пальцы всё ещё сжимают мою руку, но уже не так яростно, но потом он меня отпускает. Я делаю вдох, собираюсь с духом и поворачиваюсь к Герману. Он стоит слишком близко. Настолько, что я чувствую его запах, знакомый, тревожный, почти болезненно родной. И глядя ему прямо в глаза, произношу то, чего сама от себя не ожидала.

— Пап, поехали домой… Не переживай. Я очень люблю Игоря. Больше не хочу и не буду портить имидж своему будущему мужу.

Говорю медленно, чётко, будто каждое слово, это шаг по битому стеклу. Поворачиваюсь к отцу, не глядя на Германа.

— Снова твои лисьи уловки? Думаешь, если скажешь нужные слова, я не посажу тебя под домашний арест? Слышал уже. Проходили. Уходим!

Он кивает в сторону выхода. Я послушно делаю пару шагов. Слышу, как он идёт за мной.