УТРО.

Лежу на какой-то скамейке, будто выброшенная на берег. Спина ноет так, словно позвоночник вот-вот треснет пополам. Кажется, если сейчас встану, просто развалюсь. Руки и ноги не слушаются, онемели до состояния ваты, как будто кости вытащили, а внутрь набили пустоту.

Медленно, с усилием, начинаю открывать глаза. Веки тяжёлые, как свинец. Картинка перед глазами плывёт, всё размыто, будто мир забыл навести резкость. Промаргиваюсь, и тут же жалею, от увиденного чуть не ослепла.

— Доброе утро!

Раздаётся слишком бодрый голос.

— Зачем так орать…

Стону, сдавливая виски, которые пульсируют, как будто внутри кто-то отбивает марш.

— Ой… Ва-а-анечка? Это ты?

— А кто ж ещё.

Ухмыляется он.

— Как спалось?

— Превосходно.

Бурчу, не открывая глаз.

— Мечта любой женщины, проснуться на лавке с ощущением, что тебя переехал каток.

Покосившись в сторону Ванечки, страдальчески сморщилась. Он стоял напротив, как ни в чём не бывало. Медленно оглядываю всё вокруг, растирая затёкшие руки. Опускаю голову, на губах появляется горькая, почти невольная усмешка. Знакомое местечко. Слишком знакомое. Те же стены. Та же решётка. Тот же запах кофе. Я уже сидела здесь. А перед глазами всплывает он, грозный следователь, Громов. Холодный, раздражённый, с тем самым взглядом, от которого тогда всё внутри сжималось. Как мы воевали здесь, как бросались словами, как цеплялись друг за друга, будто в этом была жизнь. Словно всё началось именно с этой решётки. С ненависти. С искры, которая тогда казалась огнём. И вот я снова здесь. Но уже одна. И всё по-другому. Пусто. Больно. Что было ночью, не помню. И честно, неважно. Главное, лишь бы не встретить его. Не хочу. Не могу. Не хочу снова видеть его глаза. Не хочу слышать его голос. Не хочу, чтобы он снова существовал в моей жизни. Пусть исчезнет. Пусть останется только цепочка. И память, которую я всё равно не смогу стереть.

— Смотрю, взялась за старое?

Усмехается Ванечка, не упуская шанса меня поддеть.

— Да пошёл ты!

Раздражённо бросаю, даже не глядя в его сторону.

— Так я, между прочим, только что пришёл.

Невозмутимо парирует он.

Я демонстративно закатываю глаза, цокаю языком, скрещиваю руки на груди и с усилием опускаюсь на скамейку, будто даже сидеть здесь, личное унижение.

— О, это, видимо, к тебе.

Кивает Ваня в сторону входа. А я уже понимаю кто там может быть… Нет. Только не он. Прошу. Умоляю. Пусть это будет кто угодно, только не он. Но судьба, как всегда, с мерзким чувством юмора. Я слышу этот голос. Хриплый. Родной. Любимый до боли. И сразу, укол в груди. Резкий, предательский. Как будто кто-то с силой вонзил иглу прямо в сердце. Кто вообще придумал эту любовь? Как её вылечить? Как не умирать от неё каждый день? Как?

— Вань, привет. Ну что, как ночь? Без происшествий?

Герман. Спокойный, собранный, проходит мимо камеры, разговаривая по телефону, не удостоив меня даже беглого взгляда. Я не понимаю, он меня не заметил? Или делает вид, что не замечает? Что хуже, равнодушие или игра в равнодушие?

— Привет. А с подружкой своей не поздороваешься?

Скалится дежурный, передавая Герману какой-то ключ.

— Так я же только что с тобой поздоровался, Вань.

Не оборачиваясь, отвечает он.

— Ха-ха, очень смешно! Вон… Повернись к лесу передом.

Этот комик-надзиратель, не скрывая ухмылки, кивает в мою сторону. Я, конечно, картина маслом, восседаю на деревянной скамье, как на троне, с видом безумной злодейки всех времён. Харли Квинн на минималках. Только без макияжа и с похмельем в глазах. Герман завершает звонок, убирает телефон в карман куртки. Медленно поворачивает голову. Взгляд, тёмный, как горький шоколад. Холодный, как февраль. Прямо в меня. Без улыбки. Без тени эмоций.

— За что её взяли?

Герман даже не смотрит на меня, обращается к Ване, будто я, мебель.

— Да там целый букет.

Лениво отвечает тот, с видом знатока. Целый букет, ага. Ой, ну конечно. Я просто отдохнула. Как все приличные люди отдыхают. Наверное. Хотя… Если честно, я даже не помню, что было вчера. Вообще. Провал. Но это ведь не преступление, правда?

— Вот прям даже не сомневаюсь.

Хмыкает Герман, скрестив руки на груди. Он медленно приближается, шаг за шагом, как будто собирается допросить меня лично. Ваня идёт следом, и вот они уже стоят напротив, два строгих взгляда, нацеленных на меня. А я, как на скамье подсудимых. Сижу, как школьница, которую застали за чем-то неприличным, и не знаю, куда деть руки.

— Поведай мне…

Говорит Герман, не отводя взгляда.

— А заодно и гражданке Соболевской, о её вчерашних приключениях. По её виду, она явно в состоянии амнезии.

Ваня шумно выдыхает, втягивает воздух носом, как будто готовится к лекции. А у меня внутри всё сжимается. Ой, чувствую… Накосячила я знатно. И сейчас это будет весело. Точнее, страшно.

— Сначала пыталась купить наркоту.

Начал Ваня с невозмутимым выражением лица.

— Потом облила самбукой охранника ночного клуба и попыталась его поджечь.

Я уже открыла рот, но он продолжил, не давая вставить ни слова.

— Ну а на десерт, в щепки разнесла лобовуху патрульной машины. Кстати, той самой, которую пару месяцев назад угнала. Видимо, решила закрыть свой гештальт.

— Охереть…

Констатирует Герман своё заключение. Сижу, слушаю, и сама не верю в происходящее. Это всё, я? За одну ночь? Подбородок вздёргивается сам собой, хмурюсь, будто пытаюсь вспомнить хоть что-то.

— Доказательства, Ванечка? А не попахивает ли это… Наговором?

Он приподнимает бровь, но я уже вхожу в роль.

— Ну серьёзно.

Продолжаю, театрально разводя руками.

— Сначала ты меня обвиняешь в попытке поджога, потом в порче имущества, теперь вот в наркоторговле. А завтра что? Убийство президента России на меня повесишь?

— Гражданка…

Начинает ошарашено Ваня, но я не даю ему вставить ни слова.

— Нет, хранитель решётки, подожди.

Перебиваю.

— Ты же понимаешь, что без доказательств, это всё просто клевета. А за клевету, между прочим, у нас тоже предусмотрена ответственность. Так что, если ты продолжишь в том же духе…

Киваю на решётку.

— Боюсь, тебе придётся пересесть. Ко мне. На мою лавочку. Будем сидеть вдвоём, обсуждать, кто из нас хуже.

Ваня фыркает, но в глазах мелькает смешок. А я, скрестив руки на груди, с самым невинным выражением лица, добавляю.

— Так что, дружочек, или предъявляй фотодоказательства, или готовься к встрече с адвокатом. Я, между прочим, знаю свои права. И умею быть очень… Убедительной.

Гордо выступаю, скорее для приличия, чем из уверенности. Ваня усмехается, не глядя на меня.

— Точно! Хочешь фотки глянуть?

Обращается к Герману.

— Есть на что посмотреть?

Тот спрашивает спокойно, почти лениво.

— Сам взгляни.

Герман подходит ближе, склоняется над телефоном. Его лицо не меняется, только брови медленно поднимаются вверх, будто с каждой новой фотографией он открывает для себя новую степень моего безумия. Он прищуривается, разглядывая экран, а потом медленно переводит взгляд на меня. Исподлобья. Долго. Тяжело. И вот что странно, в его глазах нет ни злости, ни насмешки. Ни укора, ни разочарования. Только ледяное, выжженное равнодушие. Как будто я, просто случай. Просто статистика. Просто кто-то, кого он больше не хочет знать.

— Что уставился?

Огрызаюсь на Германа, не выдержав.

— Не начинай плеваться ядом, он на меня не действует.

Снова опускает взгляд в телефон.

— Смотрю, ты опять вернулась к своей прошлой жизни?

— Тебя это не касается!

Хищно усмехается, потирает подбородок двумя пальцами, как будто обдумывает, как бы ещё уколоть. Он облизывает нижнюю губу, медленно, вызывающе, и делает пару шагов ко мне.

— Жениху дать позвонить?

— Невесте своей позвони.

— Я ее только утром видел в своей постели, я еще не соскучился.